Алексей Иванович Кулаков 
Великий князь

Рюрикова кровь – 2

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=18168641
«Великий князь: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2016
ISBN 978-5-9922-2229-6
Аннотация

Завершив свой жизненный путь в веке двадцать первом, пройдя сквозь боль, смерть и перерождение, наш современник обрел в новой жизни то, что желал больше всего. К чему стремился душой, о чем страдал сердцем, тянулся и тосковал… И пусть за окном ныне грозный и жестокий шестнадцатый век, где Русь только-только выкарабкалась из ямы долгой феодальной раздробленности и мир вокруг полон тревог и лишений. Пусть! Зато теперь у него есть настоящая семья, где его любят. А еще заботливый отец начал допускать своего наследника к семейному делу – тому самому, которым их род занимается вот уже почти шесть сотен лет. Войны и интриги, покушения на жизнь и предательство со стороны бояр и князей, тайные убийства и вполне себе открытые казни – одним словом, обычный семейный бизнес династии Рюриковичей на троне Московской Руси…

Алексей Кулаков
Великий князь

Пролог

Молодой мужчина и юный недоросль лет этак четырнадцати-пятнадцати, схожие лицом так, как только и могут походить друг на друга родные братья, преодолели крутой подъем на крепостную стену славного города Тулы. После чего младшему тут же прилетел легкий подзатыльник.
– Опояску поправь!
Отвернувшись, мужчина небрежно ткнул рукой себе за спину, указывая на далекие дымы, пятнавшие чистое синее небо:
– Вон там завод, в пяти верстах от Тулы. – Покосившись на младшенького, ехидно предложил: – Любуйся.
Вскочив между зубцами, отрок жадно огляделся и с тихой досадой плюнул в сторону пары санного обоза с мороженой рыбой, как раз подъезжающего к воротной башне, – стена оказалась не такой уж и высокой, чтобы с нее уверенно разглядеть завод. Но все равно наперекор брату он уверенно подтвердил:
– Экая красотища!..
Дозорный, прогуливавшийся невдалеке от тонких ценителей прекрасного, споткнулся на ровном месте. Потому что, на его непритязательный взгляд, государев литейный и кузнечный двор, отстроенный всего с год назад на левом берегу реки, иначе как нагромождением уродливых строений и назвать-то нельзя было!.. Вечная суета мастеровых людишек, натуральные горы железной руды и древесного угля под навесами, вереницы телег, что эти горы пополняли под присмотром злых, словно цепные псы, стражников, и над всем этим резкий запах большой кузни, от которого временами першило в горле и саднило в груди…
– А ну-ка от края отойди!
Правда, чего греха таить, были во всех этих переменах для горожан и хорошие стороны. Уклад, что выпускали царские плавильни, особым качеством не отличался и для выделки клинков не подходил, зато его было очень  много, и для кузнецов и ремесленников «туляк» был прямо-таки неприлично (и непривычно) дешев. Еще одним приятным обстоятельством было серьезное увеличение численности городских стрельцов и порубежной стражи – степные людоловы вот уже второй год предпочитали искать добычу подалее от тульских мест. Такая легота дорогого стоила! Опять же и плавильни эти вонючие поставили так, чтобы дымили они исключительно в сторону от города, а не на него. Уж как только и исхитрились?..
– Насмотрелся? Пойдем теперь поснедаем, а потом я тебе завод изнутри покажу.
Проводив мужчину в кафтане царского розмысла и поспешающего вслед за ним недоросля долгим взглядом, дозорный сплюнул и пробормотал:
– Ну-ну. Покажет он…
Надо сказать, что сомнения его были вполне обоснованны, и двух всадников на их коротком пути до завода остановили и проверили аж три раза. Да и в ворота, устроенные в высоком деревянном частоколе, пропускать совсем не торопились…
– Куда! Назад.
Увидев, как грозно шевельнулись острия бердышей, братья тут же остановились, после чего старший удивленно поинтересовался:
– Вы чего это? Никак меня не признали?..
– Тебя-то признали, Нафан Кондратьич. А вон его – нет.
Звучно и укоризненно шлепнув себя по лбу, личный ученик самого государя-наследника запустил руку в странную плоскую сумку на боку, называемую довольно чудно планшеткой.
– Вот.
– Так, что тут… За успехи в учебе наградить Захарку, сына Кондратия, поездкой на Тульский железоделательный завод за казенный счет. Писано собственноручно в феврале года семь тысяч семьдесят четвертого от Сотворения мира. Две седмицы назад, стало быть? Гм!
Освидетельствовав дорогую бумагу с тиснеными яркой киноварью орлами и полюбовавшись на красивую и в то же время невероятно затейливо-сложную тугру – подпись государя-наследника Димитрия Ивановича, старшой воротной стражи с неподдельным почтением вернул поистине драгоценный документ.
– Другое дело.
Подождав, пока служивые уважат их раскрытыми створками ворот (для менее дорогих гостей была узкая калитка), братья направились к самому большому из каменных строений – тому самому, из которого вырастала высоченная громадина трубы.
– А ну постой, торопыга.
Придержав младшего брата на входе в литейный цех, опытный розмысл взял из расположенного тут же короба два небольших тряпичных сверточка.
– Помнишь про пыль вредную? Ну так надевай маску, да завязки потуже затягивай – не то с непривычки на кашель изойдешь. Да не той стороной надел-то! Вот теперь все правильно. Слушай сюда – от меня ни на шаг, под ногами у мастеровых не путаться, ни до чего без спросу не касаться.
Подождав, пока Захар послушно кивнет, родич рывком отворил дверь в раскаленное пекло:
– Вот теперь пошли.
Спустя полчаса дверь в литейный цех опять пришла в движение, выпустив на свежий воздух двух посетителей. Старший, если не обращать внимания на разводы пота на его лице, выглядел вполне достойно, а вот младший, с блестящим от соленой влаги личиком, дышал словно загнанная лошадь и хлопал ошалелыми глазами.
– Рассупонь одежку-то…
– А?!
– Эк тебя придавило!..
Расстегнув первые три хлястика на шубейке Захарки, брательник заодно избавил его от мокрой насквозь защитной маски, кинув ее вместе со своей в широкий короб – постирают, высушат, и они еще с дюжину раз к людской пользе послужат.
– Вот это да! Нафан, а как они там весь день? Это же… ужас прямо до чего жарко!
– Люди и не к такому привыкают, брате. Тем более это ты с непривычки сомлел, так-то оно все вполне терпимо. Вон видишь – стенные продухи?
Задрав голову вверх, недоросль оглядел странное окно – широкое, высокое, вот только вместо слюды в нем были установлены ровно оструганные доски, уже успевшие порядком почернеть. Причем установлены они были донельзя странно: не пластью, не кромкой, а как-то в наклон.
– Государь называл их жа-лю-зи. Запомнил? Доски-лопасти насажены торцами на штыри и при необходимости могут крутиться всяко. В цеху к ним приставлен особый мастеровой, коий следит, чтобы сквозь жалюзи всегда проходило как можно больше света и воздуха.
– А как их крутят?
– К каждой доске рычажок малый приделан, а рычажки, в свою очередь, к длинной планке, которая и заставляет их всех двигаться заедино с остальными. Такоже и в крыше цеха есть широкие продухи, которые при необходимости открывают или закрывают. Ну что, отдохнул? Тогда пойдем далее.
Осмотрев изнутри один из больших ветряков, с помощью которых приводилась в движение хитрая заводская машинерия, и мимоходом глянув на вмерзший в лед высокий обод водяного колеса (первого в длинном ряду ему подобных), Захарий деловито шмыгнул носом:
– А где пушки и ядра льют?
– Вон в том цеху…
Бздынь!
– За что?!
Молча поддернув рукав братниной шубейки, Нафан указал на черный и изрядно пахучий мазок дегтярной смазки. Дал полюбоваться на свой кулак, намекая тем самым мелкому , что подобного непорядка терпеть не будет, и как ни в чем не бывало продолжил:
– Но нам в него хода нет. Точнее, тебе нет, а я там ничего нового для себя не увижу.
– Но как же?..
– По указу великого государя доступ в казенные оружейные мастерские только по особливому списку. Всех остальных велено считать подсылами и лазутчиками и поступать с ними соответственно…
С коротким смешком розмысл поведал брату о том, что хотя Тула и считается крупным городом, но на самом деле она навроде большой деревни, в которой все про всех знают и излишне хитроумных чужаков очень не любят. Так что если какой гость города пытается что-то разузнать о государевом кузнечном и литейном дворе сверх общеизвестного, то о его любопытстве тут же доносят дьячку Сыскного приказа – со всеми вытекающими из этого последствиями. Подсылу быстрое знакомство с порубом и недоверчивыми дознавателями, а бдительному горожанину – от половины до трех четвертей имущества пойманного и изобличенного лазутчика.
– Так что язык держи за зубами и лишнего не болтай… Где ты там? Сказано же тебе, не отставай! Вот это называется «валки». Уклад, пока он еще не остыл, раз за разом пропускают сквозь них, словно тесто раскатывая до нужной толщины. Смотри, как раз новая полоса пошла!..
Очарованный творящимся прямо на его глазах действом, отрок едва не перестал дышать, наблюдая, как светящаяся от жара отливка раз за разом проходит сквозь теснины больших чугунных «колбас». Недовольно искрит, шипит, раздраженно плюется во все стороны темной окалиной и послушно изменяется, превращаясь из узкой красной ленты в широкую темно-багровую полосу.
– Опять сомлел, что ли?
– Нет, брате!
– Тогда ладно. Вон там еще один прокатный стан – пруты-кругляки разные выделывают. Встань-ка сюда. Видишь? Те канавки на валах называются ручьями, от самого большого калибра справа до самого мелкого на левом краю. Сначала заготовку прокатывают на самом большом ручье, потом на том, который рядышком – он малость поменьше… Ну, в общем, катают до нужного размера.
За следующий час младший брат царского розмысла вдоволь насмотрелся, как горячий уклад безжалостно плющат большими молотами, вырубая из листов разные непонятные штуки (хотя наконечники для стрел опознать все же удалось!). Гнут и многократно проковывают, закаливают и опускают, снимают кромку на больших точильных кругах…
– А это что такое, брате?
Нафан, к которому как раз подошел переброситься словцом-другим его бывший соученик Михаил, нехотя отвлекся от собеседника и бросил взгляд на довольно странно выглядевшую полосу уклада, ощерившуюся с одной из сторон частыми зубчиками.
– Ручки вон в те проушины приладят, зубцы заточат, и будет двуручною пилой. Самое оно деревья валить.
– А вон та? Тоже пилой?
– Тоже. Только для лесопильного стана – бревна на доски распускать.
– А это?
– Лом. Камень долбить или какому надоедливому почемучке по хребтине приложить!..
Отстав с расспросами от брата и понаблюдав, как дюжий коваль быстро сплющил один конец увесистого прута лопаточкой, а другой старательно заострил на манер копейного железка́, Захар не выдержал. Оглянулся на старших, убедившись, что они полностью заняты беседой, быстро-быстро (пока его отлучку не заметили и он сам не передумал) подошел к груде стального «хвороста» и вцепился в один из ломов.
– Ух ты, тяжеленный какой!
Приподнял вверх, неловко махнул, примериваясь…
– Ой!..
– Ах ты неслух!
Бздынь!..
Вдобавок к правой ноге недоросля, на которую «удачно» попал плоским концом лом, пострадал и его затылок – от щедрой братской оплеухи.
– Тебе что сказано было! Ни шагу от меня, мастеровым не мешать, ничего без спросу не лапать!!!
Бздынь!..
– Да ладно тебе, Нафаня. Вспомни, как сам по дури да от излишнего рвения едва под брызги жидкого уклада не подставился?..
Благодарно взглянув на нежданного защитника, лучший ученик в своей группе тихо шмыгнул носом.
– Розог ему для памяти всыплешь, вот и все.
Благодарность из взгляда Захарки испарилась быстрее, чем капля воды в раскаленной печи.
– Ногу покажи. Да сапог сними, дурило!!! Пальцами шевельни.
Оглядев нарождающийся синячище и помяв ступню, опухающую прямо на глазах, старший брат сплюнул и выдал заключение:
– Все цело.
Дернул рукой, едва удержавшись от отвешивания еще одного подзатыльника, и свирепо пообещал:
– Доберемся до постоялого двора, две дюжины горяченьких твоему заду пожалую!
Бывший соученик Нафана, ныне начальствующий над мастеровыми кузнечного цеха, весело расхохотался. А затем весьма многозначительно поглядел на сердитого розмысла:
– Ты это… в лекарскую избу его сведи.
– Уже отстроили, что ли? И кто там хозяйничает?
– Да сам-то лекарь пока не приехал – поговаривают, что будет какой-то докторишка иноземный, но как и положено, с тремя учениками из нашенских недорослей. А вот травница уже десятый день как болезных пользует.
Подмигнув молодому мужчине, его давно уже женатый ровесник вроде как равнодушно произнес:
– Боярышня Домна Дивеева в Туле самостоятельную практику проходит.
Слегка покраснев кончиками ушей, государев любимчик промычал что-то неопределенное. Затем покосился на брата и на полном серьезе задумался о мелком членовредительстве в собственном отношении, после коего он с полным на то основанием сможет встретиться с предметом своего тайного обожания.
– Но-но! Вот как выйдешь из моего участка, так и делай что хошь, а здесь и думать не моги!..
– Да не умыслял я ничего такого, успокойся.
А уши-то заалели еще больше… Чувствуя их предательский жар, личный ученик государя-наследника поправил шапку так, чтобы она села поплотнее, и быстро переменил тему разговора:
– Полосы уклада на хладноломкость давно испытывали?
– Месяц тому как в последний раз. Уж как ни стараемся, а все равно не держат сабли из «туляка» доброго удара, и все тут.
– Мне Димитрий Иванович как-то объяснял, что это из-за избытка фосфора в металле. Значит, как покупали у шведов железо, так и будем покупать, только меньше прежнего. Плохо!
Михаил на это лишь неопределенно хмыкнул. Ишь ты, самого государя-наследника запросто так по имени-отчеству величает!
– Сам знаю, что плохо.
Быстро оглядевшись по сторонам, цеховой мастер понизил голос:
– Ты мне вот что скажи… Я тут слушок ухватил, что тех из наших, кто за Камень Уральский поедет, сразу по прибытии боярская шапка ждет. А вотчины на них такие отпишут, что иным удельным князьям впору…
– Слышал звон, да не знаешь, где он. Захарка!
Провинившийся отрок слегка дернулся всем телом и заранее вжал голову в плечи, не ожидая для себя ничего хорошего – рука у брата была тяжелая, и на вразумляющие наказания он никогда не скупился.
– Поди-ка на свежий воздух.
Дождавшись, пока ковыляющий как беременная утка младшенький отойдет подальше, Нафан негромко заговорил:
– Не те, кто поедет, а те, кто на месте с уроком великого государя справится. Как первый уклад, или медь, или что иное им указанное в казну поставят, так и награда воспоследует. И насчет вотчин не завидуй: земли отмерят изрядно, да только пахарей на ней нету. Так что вотчиннику придется ехать назад, искать охотников до новой земли из черносошцев, да за свой счет везти их и обустраивать. Вот так-то!..
– А кто поедет, уже определили? Нафан, ты ж меня знаешь – похлопочи, а? Век твоей помощи не забуду!..
– Тебе что, в начальных людях плохо? Лет десять послужишь, так и в дворяне выйдешь. И землица тульская куда как добра, а там, за Камнем Уральским, лес валить надобно, корчевать пни да коряги, с голого места начинать.
– Зато там крымчаки – гости редкие, и сам себе голова буду!.. Нафан, скажи прямо: да или нет?
Подумав, молодой розмысл согласился. Отчего бы и не замолвить слово за соученика, раз от этого никакого вреда, а совсем даже наоборот, сплошная выгода?
– Да. Только и ты мне поможешь.
– Благодарствую!!! А помочь – так только скажи чем, а я уж расстараюсь!..
С явным намеком покосившись вначале на ломик, а потом и по сторонам, влюбленный мужчина попросил содействия в организации встречи с глубоко запавшей в его сердце красавицей. Собственно, он бы и сам что-нибудь этакое утворил, но…
– Ежели сам поранюсь, Домна о том обязательно узнает.
– Вот ведь… дурная голова. Ну и? Хотя… постой.
Внимательно оглядевшись, начальник цеха остановил взор на лице возможного благодетеля. Вспомнил, как завидовал его успехам, а особенно статусу личного ученика, примерился к носу и спросил:
– Готов?
– Постой, ты чего это удумал?..
– Н-на!
С легким хрустом немаленький кулачок Михаила «подровнял» выдающийся «клюндер» царевичева розмысла, заодно выбив ему на подбородок кровавую юшку.
– Ты-ы!..
– Ой да ладно, не благодари…

Глава 1

– Прочь с дороги!..
Воротная стража тверского кремля, откровенно скучавшая и слегка потевшая в прикрытом сверху промасленными кожушками доспешном железе, резко встрепенулась.
– Бойся!..
А потом и вовсе напряглась, вслушиваясь в редкие повелительные окрики и дробный топот копыт. Но почти сразу же и расслабилась, еще издали распознав в троице запыленных всадников царских гонцов – вернее, одного гонца и двоих его охранников. На полном ходу пролетев воротную арку, посланцы великого государя одним своим появлением переполошили тверских бояр и дворовый люд, тут же начавший подтягиваться к усталой троице, но удовлетворить свое любопытство им так и не удалось. Так как вестник, узнав об отсутствии в городе наследника трона, ждать его в кремле не пожелал.
– Ишь!.. Похоже, дурные вести привез. Никак крымчаки большой ордой пожаловали? Али литвины зашевелились?.. А, старшо́й?
Десятник воротной стражи отошел поглубже в тенек и лениво перекрестился:
– Типун тебе на язык!.. Или саблей помахать невтерпеж? Так я тебя на седмицу к постельничим сторожам могу пристроить – им лишнее чучело только в радость.
Моментально спав с лица, служивый рьяно замотал головой в отрицании. Потому что семь дней, с утра и до позднего вечера, заниматься воинским учением с постельничими означало помимо своего желания приобрести великое множество шишек и синяков, оставшихся от пропущенных ударов. Сабельных, копейных, кулачных. Постельничим-то хорошо, их сам государь-наследник в случае нужды цели́т, а простому стражнику такое счастье даже и близко не светит…
– Вот то-то же. А тебе чего?
Подобравшийся к десятнику подчиненный, по молодости лет еще не заимевший нормальной бороды с усами, что-то тихо спросил.
– Ну, положим, могу. И?..
Выслушав новый вопрос, а вернее даже просьбу, старшо́й воротной стражи удивленно покачал головой:
– Еще один дурило…
Меж тем гонец с сопровождающими добрался до указанного ему места, еще издали заметив редкую цепь воинов в черных кафтанах, а чуть попозже и яркое пятно белоснежных одеяний государя-наследника Димитрия Иоанновича. Приблизившись к внешнему кругу охраны, троица послушно остановилась при виде вскинутой руки сотника, а потом и вовсе спешилась:
– Доброго здоровьичка, Петр Лукич!..
– И тебе, Сергий, не хворать. С чем пожаловали?
Достав из поясного кошеля небольшой тул, посланник повернул десницу так, чтобы было видно тяжелую печать алого сургуча. Моментально опознав оттиск личного перстня-печатки великого государя, сотник в ответ низко поклонился, но освободить дорогу даже и не подумал:
– Димитрий Иванович в полуденной молитве.
Это гонец уже заметил и сам – тринадцатилетний отрок царских кровей застыл на специально расстеленном для него коврике живой статуей, и только легкий ветерок время от времени шевелил тяжелые пряди его серебряных волос. Чуть-чуть ссутулившись и преисполнившись терпеливого ожидания, посланник из Москвы понятливо кивнул и отошел в сторонку, с умеренным любопытством оглядываясь по сторонам. А заодно пытаясь понять – отчего это старший из царевичей вдруг возжелал помолиться в чистом поле, преклонив колени в середине сочного и яркого пятна густой травы? Между прочим, границы этой странной полянки на диво точно охватывали дремучие заросли боярышника и крыжовника, причем кусты друг с другом не перемешивались, а росли этакими полукружьями, оставляя узкие проходы с двух сторон. И не просто росли, а щетинились изрядным числом колючек и шипов – их было так много, что создавалось впечатление этакого растительного «ежика». Удивленно хмыкнув, Сергий совсем было собрался обратиться за разъяснениями к сотнику, как его взгляд зацепился за стоящего в спокойном ожидании торгового гостя, чье имя было на слуху в стольной Москве. Многие завидовали Тимофею Викентьеву, богачеству его, удаче да оборотистости, а более всего тому, что он первый нашел верную тропку к сердцу властного и молчаливого наследника престола, раз за разом кланяясь ему дорогими либерейными редкостями. Некоторые, прикинув количество серебра, что потратил на это дело купец, исходили завистливой желчью, а другие (те, что поумнее) чесали в затылках да искали его дружбы, ну или хотя бы приязни. Потому что водилось у Тимофея одно из тех драгоценнейших колец, что давали возможность напрямую обратиться к осиянному великой благодатью целителю. И не просто обратиться, а с надеждой на излечение от чуть ли не смертельных хворей!.. Первое кольцо ходило лишь среди именитой знати, второе передавали меж детей боярских и мелких служилых дворян. Третье принадлежало сословию торговому, четвертое – духовенству, а пятое могло оказаться на пальце любого черносошного крестьянина… Ну или какого посадского или городского ремесленника. Причем все знали – любой, пытавшийся нажиться на людском горе и нужде, будет лишен янтарного колечка. Можно было лишь передать его в дар, но никак не отнять, продать, обменять на что-то ценное либо каким иным способом потешить свою корысть. Исключение из этого правила было только одно – хитроумный купец своими постоянными подношениями так задобрил старшего из царевичей, что тот время от времени награждал его кольцами темного янтаря, являвшимися, если можно так выразиться, дарами разового действия. То есть носящий его мог рассчитывать на исцеление, но кольца при этом лишался. Вспомнив некоторые слухи насчет того, сколько именно серебра гость торговый просит с желающих приобрести кольцо, гонец кинул на него неприязненный взгляд и демонстративно сплюнул. Вот же упырь, на людской беде наживается!.. Этому сребролюбцу о душе бы подумать, а он вместо того вовсю канатные и ткацкие мастерские ставит, да иных купцов гостиной сотни щемит нещадно, продавая парусину чуть ли не дешевле конопли, из коей оная соткана…
Услышав какой-то невнятный звук со стороны одного из охранников, Сергий глянул в его сторону и тут же ощутил, как его пронизал словно бы теплый ветерок, забравший с собой накопившуюся усталость. Резко выдохнув, гонец буквально прилип взглядом к фигуре рослого отрока, который как раз одним плавным движением поднялся на ноги. Перекрестился, завершая молитву, привычным жестом откинул тяжелые пряди живого серебра назад и запрокинул красивое лицо к невозможной синеве бездонного неба…
– Теперь-то можно, Петр Лукич?
– Нет.
Постояв немного, наследник великого государя медленно двинулся вдоль колючей боярышниковой «изгороди», время от времени легко касаясь ее листков. Достав небольшой кинжал, с заметным усилием срезал не особо толстую ветку, повертел ее в руках и разочарованно отбросил прочь, после чего повторил все свои действия в отношении зарослей крыжовника, только на сей раз вместо чувства разочарования на его лице проявилось явное недовольство. Вернув клинок в ножны, тринадцатилетний Рюрикович сложил руки за спиной и прогулочным шагом вышел из пятна буйной зелени, находясь при этом в легкой задумчивости. Чем ближе он подходил, тем сильнее чувствовалась исходящая от царственного отрока благодать – в груди разгорался невидимый огонь, тело наливалось силой и невероятной жаждой движения, а восприятие обострилось так, что…
– Гонец.
Опомнившись после незаметного тычка в спину (спасибо сотнику!), мужчина согнулся в искренне-низком и отчасти благоговейном поклоне, одновременно протягивая вперед изящный кожаный тул. Внимательно оглядев затейливый оттиск единорога, выдавленный на алой капле сургуча, царевич легонько нажал ухоженными пальцами на печать, безжалостно ее ломая. Вскрыл футляр, вытянул на свет божий плотную бумагу, развернул и почти сразу изогнул бровь в удивлении:
– Хм?..
Скрутив обратно грамоту с родительским посланием, царевич на краткое мгновение задумался:
– Пока отдыхай. Ступай.
Дождавшись, пока мужчина в красной шапке отдалится на пару-тройку саженей, Дмитрий перевел взгляд на сотника своей охраны и вместо долгих разговоров вручил ему отцовское письмо. Лишний раз подчеркнуть свое доверие, а заодно прилюдно честь немалую оказать – опять же и языком трепаться не надо.
– Великое посольство Литовское… Через двадцать дней будет в Москве. Никак литвины новое перемирие желают устроить?..
– То лишь батюшке ведомо. Выезжаем поутру, налегке и поедем через Гжель.
Постельничий боярин всей своей фигурой постарался изобразить немой вопрос, желая прояснить столь странный выбор пути в Москву.
– Раз уж так все сложилось, то грех упускать возможность осмотреть новые мануфактуры и фаянсовый завод.
Понимающе поклонившись, старшо́й царевичевой стражи отошел к ожидающим его распоряжений десятникам, а освободившееся место занял сребролюбивый купец Тимофейка, держащий в руках малый отрез некрашеной шерстяной ткани.
– Получилось, государь-наследник, как есть получилось!..
Наблюдая, как руки царевича пристрастно мнут и растягивают довольно тонкое полотно, торговый гость горделиво улыбался. С гарусом фламандской или испанской выделки его ткань, конечно, не сравнится. А вот с той, что делают в королевстве Польском, – очень даже! И шалон у его ткачих тоже вполне хорош выходит. Вот только с льняным атласом покамест беда – никак не получается, проклятый… Ну да ничего, со временем да божьей помощью и это дело сладится!
– Славно.
– А с той шерсти, что похуже, кошмы делаем да валенки потихоньку катать начали. Хорошая обувка получается – теплая да легкая. Красивая опять же.
Слегка отвернувшись, Тимофей едва слышно пробормотал:
– Жалко только, что дешевая.
Не обращая никакого внимания на стенания самого крупного русского производителя канатов и парусины (после казенных мануфактур, конечно), его тринадцатилетний покровитель и некоторым образом компаньон аккуратно свернул отрез ткани в небольшой сверточек.
– Очень хорошо.
Разом просветлевший ликом мужчина поклонился, пряча по-детски счастливую улыбку. А разогнувшись, уже был привычно серьезен:
– Государь мой… Семь гостей торговых Суровского ряда, да с полторы дюжины купцов гостиной сотни не раз уже интересовались, не желаю ли я собрать товарищество, дабы купно вести все дела торговые. Я на то обещал подумать.
Вместе с последними словами Тимофей медленно вытянул из поясного кошеля несколько сложенных вчетверо листков бумаги. Медленно – потому что быстрые или суетливые движения стража очень и очень не любила. Вплоть до крепкой оплеухи или быстрой подсечки с последующим заламыванием рук – так, на всякий случай.
– Вот.
Быстро пробежав по именам достойных негоциантов и слегка задержавшись на суммах, которые они намеревались вложить в устройство новых ткацких и канатных мануфактур, Дмитрий с некоторым удивлением констатировал, что некоторые старомосковские торговцы имеют просто-таки уникальный нюх на возможную прибыль. Да и такое слово как «монополия» им явно интуитивно понятно…
– После долгих размышлений ты решишь, что товарищество – дело хорошее. О том, как все будет устроено, узнаешь через двадцать дней, когда я буду в Москве. Сам же до того времени подумай, откуда возьмешь новых людишек на ткацкие станы и просаки и где надо поставить под них новые амбары. А лучше не просто подумай, но и сделай роспись потребного.
– Все исполню, государь.
Подманив одного из чернокафтанников, царевич отдал ему сверточек ткани и едва заметным жестом отослал прочь.
– Как твои сыновья?
– Радуют. Елпидия хочу в этом году вместо себя в плавание до Антверпена отправить – чтобы себя показал да на Фландрию поглядел. А у Калистратки недавно последний молочный зубик прорезался… Уж такой он у меня непоседа!..
С тщательно скрытым пониманием поглядев на счастливого отца, наследник престола московского чуть склонил голову и тихо произнес:
– Я очень доволен тобой, Тимофей, сын Викентия. А значит, мне до́лжно наградить тебя за верную службу.
Синие глаза начали потихоньку наливаться небесным огнем.
– Помня то, что ты сделал, я позволю тебе самому выбрать награду. Говори.
Купец, слегка пригнувшийся от мягкого, но вместе с тем вполне ощутимого давления, без промедления приложил ладонь к сердцу:
– Служить тебе, государь, вот моя награда.
Миг-другой и ощущение благодати, исходящей от тринадцатилетнего целителя, бесследно исчезло. Вместо этого с легкой усмешкой в голосе и искрами смеха в глазах государь-наследник Димитрий Иванович задумчиво протянул:
– Ну, раз тебе третий сын не нужен…

Заседание Думы боярской в первый день июня года от Сотворения мира семь тысяч семьдесят четвертого проходило непривычно бурно. Как, впрочем, и пять предыдущих – ну так и вопрос того стоил! Воевать с Великим княжеством Литовским дальше или же склонить слух к предложению доброго мира? За первое были неоспоримые успехи русских полков, неизменно громивших литовскую шляхту и немногочисленных наемников. Воеводы, распробовавшие притягательно-сладкий вкус побед и жаждавшие военной добычи. Купцы, почуявшие леготу для своей иноземной торговлишки да избавление от части пошлин и поборов. А также часть бояр, коих великий государь обошел плодороднейшими полоцкими землями, испоместив там служилых дворян и отличившихся воев из числа детей боярских. Кстати, новоявленные землевладельцы тоже были за продолжение войны – потому что одним из условий мирного договора с литвинами был возврат честно завоеванного Полоцка. Только-только устроились на землице, почувствовали себя хозяевами и на́ тебе…
– А я говорю, Риги нам не видать!
– С чего это? Кто что взял, того и будет!..
Два боярина свирепо бодались взглядами, воинственно сжимая кулаки.
Бумц!
Тяжелый посох головы боярской Думы Бельского, стукнувший в пол, слегка охладил накал страстей:
– Говорим по одному, да не забывая о вежестве. Василий Михайлович Юрьев?..
Степенно огладив седую бороду, думной боярин мельком покосился на царя, внимательно слушающего каждое произнесенное в Грановитой палате слово:
– Через Ригу проходят почти все торговые пути Великого княжества Литовского. Да и у королевства Польского в этом городе немалый интерес – по Двине-реке у них большая часть зерна и леса на продажу в иноземные страны плывет. Кто же такое отдаст в чужие руки?
Переждав согласный гул своих сторонников, дальний родственник правящей династии солидно откашлялся и продолжил:
– И Полоцк им для того же нужен.
Бумц!
Намекнув уже открывшему было рот противнику-собеседнику Василия Михайловича на соблюдение порядка, голова боярской Думы покачал увесистый посох в руках. Как жаль, что нельзя им треснуть по маковке некоторым особо крикливым неслухам!
– А вот Ревель они нам отдадут, ежели, конечно, мы его у шведа сами сможем взять. И Выборг. А весь север Ливонии и так уже под нами. За остальное же можно, и даже нужно , побороться. Я за крепкий мир и дружбу с литвинами!
Что началось после этих слов! Если бы не присутствие великого государя и его наследника, иные бояре и в бороды своим соперникам вцепиться не постеснялись бы, и кулаками по бокам их отходить. Потому что уж больно заманчивы были предложения послов – взять да и разделить земли Ливонского ордена между Русским царством и Великим княжеством Литовским. По-соседски так… И по принципу – кто какую землю успел занять, тот ею и владеть будет. А ту часть Ливонии, что уже успели взять под себя шведы, предлагалось совместными усилиями освободить от их нежелательного присутствия и опять же мирно поделить.
– Да ты никак позабыл, что Ревель есть город-порт? И Выборг тоже. А?! Их без кораблей брать – только зря силы да время тратить. Али ты войско по воде аки посуху погонишь? Умник.
– Корабли можно и у Дании попросить!
– Так они тебе их и дали…
– Так и дадут! У них со шведами война, так что полдюжины кораблей для такого дела всяко наскребут. И Любек ганзейский чем-нито поможет, им шведы всю торговлишку с нами рушат. Они же не полные дурни – такую возможность упускать? Не то что некоторые…
– Что ты сказал, пень трухлявый?!
– А ну руками не замай!
Бумц! Бумц! Бумц!
Разгоревшийся словесный поединок, едва не перешедший в выяснение отношений на кулаках, сначала утихомирил Бельский, а окончательно потушил сам великий государь, с явным недовольством шевельнувшийся на троне:
– Что скажет Вяземский?
В установившейся тишине князь встал и благодарно поклонился своему повелителю:
– Сама по себе Литва против нас жидковата будет, а Жигимонт Август по сей день не объявил посполитое рушение. За нами же – ни одного поражения. Зачем делиться, когда можно взять под себя всё?..
Согласные шепотки части думцев тут же слились в тихую волну поддержки воинственного оратора.
– Со шведами у нас договор мирный, а Рига куда как лучше Ревеля будет, и уж тем более Выборга. Возьмем ее, и тогда вот где у нас Литва с Польшей будут!
Царский ближник весьма выразительно сжал пальцы в жилистый кулак.
– Чуть что не по-нашему, враз торговлишку им задушим! Держава Московская с того будет становиться сильнее, а они начнут потихоньку слабеть – что может быть лучше? А как укрепимся в Риге да на Ливонских землях, можно и о Ревеле подумать. Я за войну, великий государь.
Бумц!
Думные бояре, вздумавшие было высказаться в поддержку Вяземского, нехотя умолкли.
– Тебе слово, Хворостинин.
Молодой и не шибко родовитый, но отлично проявивший себя воевода пружинисто вскочил на ноги и низко поклонился – сначала Иоанну Васильевичу, а потом и его наследнику Димитрию Иоанновичу.
– Воюем мы хорошо, это правда. И Ливонию под себя взять можем, и это тоже правда. Только не вся. Вои русские сильны и храбры, но вот по части доспехов и доброго оружия мы литвинам уступаем. У нас дети боярские в тягиляях и кольчужках, а у них вся шляхта в бахтерцах и пансырях. Да таких, что не враз и саблей возьмешь! В огненном бое такоже – пока до сшибки дело дойдет, они из пистолей чуть не весь первый ряд из седел вышибают! Так что победы наши немалой кровью оплачены.
– Все плохо, все умрут, хе-хе…
Проигнорировав тихий шепоток-насмешку, Хворостинин продолжил отвечать:
– Пока мы бьем литвинов, к землям Ливонским присматриваются соседние державы. И если Швеция с Данией заняты длящейся меж ними распрей, то королевству Польскому ничто не мешает двинуть свои полки на нас. А под такое дело и крымчаки пожалуют – поди Жигимот найдет, чем хана на большой набег сподвигнуть.
– Верно! Мы и сами так делали, когда Казань да Астрахань воевали!
Бумц!
В боярских рядах вновь воцарилась тишина.
– Слово мое таково: заедино с Литвой повоевать всю Ливонию да миром ее разделить. Одна сплошная выгода получается: и шведов в море скинем, и с датчанами отношения улучшим. А если Жигимонт Август что недоброе удумает, так против того литовская шляхта встанет, хотя бы из боязни потерять новые земли. Но даже если и не встанет – с одной державой воевать куда как сподручнее, нежели супротив четырех. Я за мир, великий государь!
Вновь поклонившись правителю и его наследнику, воевода Хворостинин сел обратно на скамью, а Иоанн Васильевич, с некоторой рассеянностью поглядывая на бояр, ненадолго задумался. Затем кивнул, словно бы с чем-то соглашаясь, и вызвал следующего оратора:
– Князь Михаил Иванович Воротынский. Что скажешь?
Без особой спешки вздев себя на ноги, родовитый боярин отвесил неглубокий поклон в сторону трона, после чего повернулся к собратьям по думской скамье. Им кланяться не стал (вот еще!), вместо этого степенно огладив начинающие седеть бороду и усы.
– Вот тут говорят, что надобно воевать. Дело хорошее, не спорю. Землица там неплохая, да и добыча… кхм. Только у меня два вопроса. Первое – откуда взять новых воев взамен пораненных и убитых? Тульские, рязанские да и прочие порубежные помещики с ранней весны и до поздней осени супротив ногаев и крымчаков заслон держат. Да в степь дозорами ходят, да строительство новых засечных черт охраняют. Поверстать их Ливонию воевать?.. Можно. Только степные людоловы сразу о том проведают, а они в последнее время меньше чем в три-пять тысяч сабель в набеги и вовсе не ходят. Отучили мы их, с божьей помощью, считанными сотнями-то налетать.
Великий князь на это заявление благосклонно кивнул, и один из основных авторов нового Устава о станичной и порубежной службе тут же огляделся по сторонам – все ли то видели?
– И второй вопрос. Чтобы дальше с Литвой воевать, серебро надобно. Сами ведаете, в казне ныне пустовато. Амбары хлебные по городам строим? Строим!.. Избы лекарские и аптечные опять же. Сразу три засечных черты, да к ним две дюжины малых крепостиц, да четыре городка. В Сибири острожки ставим? Пушечный приказ на выделку орудий из тульского чугуна переводим?
Михаил Иванович чуть помолчал.
– Нет, конечно, можно собрать новые полки из посошной рати, но толку с них супротив литовской и польской шляхты… Плетями разгонят. Так что воевать-то можно, да вот только не на что. И некому.
Оглядев как своих сторонников, так и не согласных с ним противников мира, старый князь слегка напоказ поманил к себе одного из думских писцов:
– Мыслю я, пора бы уже и замириться с Великим княжеством Литовским, хотя бы и ради другого, очень важного дела.
Приняв у писца тоненькую книжицу в невзрачном переплете и небрежно покрутив ей перед боярами и окольничими, Воротынский пояснил свое заявление:
– Вот тут прописаны все набеги степняков, даже самые малые, а также исчислен весь разор, что они учинили. Одних только душ православных в полон увели два раза по сто тысяч, да втрое больше посекли и стрелами побили, пока захватывали и на рабские рынки вели! Скотины домашней, рухляди, иного прочего… А сколько пожгли-попортили? Да если все на серебро перевести, хватило бы по всей Москве копийками улицы замостить!.. По всей Руси у церквей купола вызолотить! Ров с валом и частоколом поперек всего Крыма поставить!!!
Тряхнув книжицей в последний раз, Михаил Иванович бросил ее обратно писцу и продолжил, не обращая внимания на поднявшийся шум:
– Вот с кем воевать надо, вот от кого беречься.
Следом за ударом посоха прозвучал и голос думского головы:
– Тих-ха!
Ничуть не удивленный (или хотя бы заинтересованный) непонятно откуда взявшимися подсчетами и росписями, царь внимательно оглядел две дюжины думных бояр и дворян, а поседевший на порубежной службе князь подвел черту под своей речью:
– Можно воевать, но года этак через два-три, когда под защитой новых засечных черт распашем много хорошей землицы. Раненые выздоровеют, взамен убитых подрастут новые вои, оружия и припасов впрок заготовим, серебра поднакопим. А уж там… Я за мир, великий государь!
Едва заметно качнув головой, увенчанной тяжелой шапкой Мономаха, царь явно напоказ задумался – и, пользуясь этим, тут же оживились противники Воротынского. Особенно громко проявил себя Петр Иванович Шуйский, вполголоса поинтересовавшийся у главного порубежника царства Московского: где же это он взял такую книжицу со столь забавными измышлениями? И нельзя ли и ему, Шуйскому, в том же самом месте прикупить свежих побасенок?
– Сказки эти, Петр Иванович, писаны дьяками Разрядного, Земского и Поместного приказов для государя-наследника Димитрия Иоанновича. А вот цифирь касательно потерь от степных набегов исчислял он сам, и коли ты этому не веришь, али нашел ошибку какую, так сделай милость, поправь?..
Невольно дернув подбородком, Шуйский поперхнулся заготовленными вопросами и потерял всяческий интерес к обсуждению книжицы. Зато его моментально приобрели все остальные – даже те, кто и не думал после окончания боярской Думы попросить оную почитать. Потому что первенец великого князя уже успел показать себя большим умником – не в последнюю очередь благодаря тому, что все его подсчеты-расчеты неизменно оказывались верными. Что в цифири, что в устройстве разных заводов и прочих новых дел…
Бумц!
Тактично напомнив всем присутствующим о порядке, Бельский вновь замер, а царь, «прекратив» размышлять, перевел взгляд на еще одного своего верного сторонника… может быть. Потому что в последнее время завелись у правителя некоторые сомнения в той самой верности…
– Андрей Михайлович?..
Князь Курбский долгих речей держать не стал, высказавшись коротко и по существу:
– Я за войну, великий государь.
Как вскоре оказалось, кардинально противоположной позиции придерживался окольничий Петр Головин, чей род исправно поставлял московским владыкам надежных и умелых казначеев. И князь Мстиславский, давно уже поддерживающий своего государя во всех его решениях и основные трудности испытывающий лишь в том, чтобы правильно угадать пожелания своего повелителя.
– Что скажет Горбатый-Шуйский?
Едва заметно поклонившись трону, князь Александр оглядел своих сотоварищей-бояр. Кланяться он им и не подумал – его род всего лишь на ступеньку ниже московской династии, и не ему гнуть спину перед всякими там худородными.
– Думаю, великий государь, надо отдать Полоцк литвинам обратно. Город разорен, людишек в нем изрядно поубавилось, а мастеровые из него давно уже в иных местах обжились. Но отдать надобно не запросто так, а в обмен на добрые земли. Хотя бы те, где стоят городки Усвят и Озерище – хорошая мена выйдет!
Столь глубокую заботу о пользе государственной князь проявлял не зря. Из земель вокруг Полоцка ему не досталось и малой пяди, а добыча с полоцкого похода уже давно нашла приют в его сундуках. Пора было смотреть в будущее!.. Которое явно было за Ливонскими землями (уж там-то он своего не упустит!) и добычей с Ревеля и Выборга. Да и в Риге был хороший шанс чего-нибудь ухватить – вряд ли литвины откажутся от небольшой военной помощи.
– Я за мир, великий государь.
Вновь «задумавшись» о пользе своей державы, Иоанн Васильевич выдержал долгую паузу, затем внимательно оглядел думцев, особое внимание уделив Шуйским, ратующим за продолжение свары… Что ж, благодаря светлой голове своего первенца, у правителя было достаточно «кнутов» и «пряников» для того, чтобы направить боярство в нужном царю направлении.
– Порешим о перемирии позже, еще раз хорошенько все обдумав и взвесив возможные пользу и вред.
Набольшие люди царства Московского тут же согласно загудели: действительно, негоже было решать все второпях. Всего-то десятый день обсуждение идет, куда спешить?.. Как раз будет время склонить на свою сторону тех, кто пока еще колебался в сомнениях. Да и уяснить не мешало бы, чего же на самом деле желают сам государь и его наследник.
– Пока же есть два дела, в разрешении которых мне нужен неотложный совет.
Родовитые тут же встрепенулись, умолкая.
– Первое дело.
Подхватив со стоящего рядом с троном малого поставца свиток, великий князь небрежно повертел его в руках.
– Людишки розмысловые и рудознатцы, коих воевода Бутурлин разослал по землям Камня Уральского и царства Сибирского, отыскали богатую медную руду.
Гу-у!!!
Новость была куда как хороша, потому что до сего дня не было у Руси своей меди, причем от слова совсем. А тут!..
Бумц!
В моментально наступившей тишине хозяин державы продолжил, старательно давя насмешливую улыбку:
– А по берегам реки Миасс нашлось и самородное золото. Что присоветуете, бояре?
В этот раз голове Думы пришлось изрядно поработать посохом, добиваясь тишины, – уж больно возбудились государственные мужи от таких новостей.
– Второе же дело касаемо устроения казенных хлебных амбаров.
Родовитые тут же поскучнели, а троица князей так даже и моментально загрустила. Допустивший на сегодняшнем заседании изрядную промашку Петр Иванович Шуйский, явно бодрящийся Иван Андреевич Шуйский и сильно похудевший в последнее время Федор Скопин-Шуйский совсем не рады были царскому вниманию. Потому что не ждали от оного ничего для себя хорошего. Зато явственно встрепенулся молчавший до того митрополит Московский и всея Руси Макарий, а вслед за архипастырем проявил заинтересованность и государь-наследник Димитрий Иоаннович.
– Из тридцати пяти к назначенному сроку будут полностью готовы лишь осьмнадцать. Еще три достроят чуток попозже. Остальные же…
Новый свиток перекочевал с поставца в сильные мужские руки.
– Только ямы под основания и откопали.
Отбросив бумагу обратно, царь сжал резные подлокотники трона и с пугающей мягкостью в голосе осведомился:
– И как же это понимать?..

Стольник и кравчий великий литовский, каштелян трокский, староста белзский, ошмянский и пуньский, а также глава Великого посольства Литовского Юрий Ходкевич слегка нервничал. И одновременно был преисполнен крайнего любопытства. Разумеется, подобная двойственность чувств у опытного воина и политика имела под собой очень веские основания, и первым из них были верные сведения о бушевавших в боярской Думе прениях между сторонниками мира и приверженцами войны. Кто возьмет верх, пока было неясно – особенно из-за того, что сам великий князь Московии еще ничего определенного не решил. Это литовского дипломата одновременно и тревожило, и давало определенные надежды: если бы государь московитов твердо хотел войны, то предложения мира отвергли бы сразу. Или нет? Ведь если подумать, то царским войскам тоже не помешало бы небольшое перемирие, дабы подтянуть свежие силы и основательнее укрепиться на захваченной земле.
– Стой.
Вторым же основанием, вернее причиной крайнего любопытства, был царевич Димитрий. Какие о нем ходили слухи!..
– Оружие!..
Недовольно нахмурившись, родовитый магнат земли Литовской невольно покосился на свое сопровождение, держащее на руках широкие серебряные блюда с дарами. Но все же послушно (и даже без малейших пререканий!) снял с себя оружейный пояс, одновременно наблюдая за тем, как его особо доверенных слуг быстро обыскали. Нет, конечно же глава Великого посольства мог и возмутиться подобным гостеприимством… Но тогда аудиенции ему не видать как своих ушей.
– Прошу.
А увидеть того, о ком ходило просто дикое количество сплетен и совсем уж невероятных побасенок, хотелось весьма сильно, особенно в свете того, что сам Юрий Ходкевич был очень верующим человеком. Правда, с точки зрения католической церкви – не вполне хорошим христианином, ибо исповедовал лютеранскую ересь. Но ведь для юного православного царевича это обстоятельство должно было быть несущественным? Ему что католики, что лютеране, что кальвинисты – все без разницы, все на одно лицо. Или все же нет? Отбросив несвоевременные сомнения, каштелян трокский вошел в распахнутую перед ним дверь, мимоходом огляделся и… замер, пораженный прямо в сердце, потому что зеркало, которое он увидел, было просто чудовищно больших размеров. В человеческий рост!!!
– Езус Кристос!..
Недоверчиво огладив гладкий подбородок и длинные усы, мужчина вгляделся в невероятно чистое отражение, в первый раз за всю жизнь так четко видя себя со стороны. Редкие нити седины в волосах, заметные морщинки вокруг глаз, волевой и властный взгляд, гордая осанка… Ставшая еще заметнее и горделивее.
– А ну пшел…
Напомнив сквозь зубы слуге, позабывшему все на свете при виде такой диковинки, его место (ишь что вздумал, рожу свою в зеркало совать!), родовитый шляхтич привычно хватанул ладонью воздух рядом с левым бедром и тут же вспомнил, что верная карабель осталась в руках дворцовой стражи. С некоторым трудом оторвавшись от своего отражения, достойный представитель рода Ходкевичей продолжил путь, успев подметить усмешку провожатого.
– Радный пан Юрий Ходкевич к государю-наследнику!..
Неторопливо проговаривая все положенные слова приветствия, мужчина откровенно разглядывал хозяина покоев, сразу же отметив для себя, что в одном слухи точно не врали – наследник престола московского был очень красив. Даже слишком красив! Нежная кожа лица и рук, аккуратно расчесанная грива серебряных волос, ровные и явно УХОЖЕННЫЕ ногти… Ха, да если бы не мужские одежды, царевича можно было бы перепутать с царевной!..
– Нравлюсь?
Опомнившись и растерянно кашлянув, радный пан легко поклонился, скрывая тем самым возникшую неловкость. А затем и вовсе ненадолго отвернулся, подзывая одного из дворцовых служек (интересно, а куда это делись его слуги?..) с блюдом, на котором лежал первый дар:
– Сие чудо, государь-наследник, родилось в испанском Толедо и проделало немалый путь…
Взяв в руки затейливо изукрашенный пояс, он слегка напоказ надавил на один из рубинов рядом с пряжкой довольно несуразного (и малость потертого) вида.
Щелк!
И в руках литовского вельможи оказался уже и не пояс, а тяжелая шпага в богатых ножнах. Наполовину вытянув клинок, блеснувший золотистыми коленцами булата (и подметив краем глаза, как к нему шагнула дворцовая стража), он с небрежной гордостью добавил:
– С равной легкостью рубит и шелковый плат, и добрую кольчугу.
Вернув шпагу-пояс на блюдо, Юрий Александрович с немалым огорчением увидел, что его дар совсем не заинтересовал тринадцатилетнего царевича. Неужели в нем нет извечной мужской тяги к красивому оружию? К тому же немалой редкости и возрастом едва ли не в сотню лет! Впрочем, никак не выразив охватившее его разочарование, стольник и кравчий великий литовский подозвал к себе второго служку с блюдом:
– Позвольте также поднести вам несколько книг.
Вот теперь магнат подметил все признаки явного интереса, отчего тут же слегка приободрился и продолжил вещать:
– Первая и вторая есть древние исторические хроники, третью же сравнительно недавно написал Сигизмунд Герберштейн…
– Как же. Довольно забавное произведение эти его «Записки о Московии».
Замолчав, но ничуть не обидевшись на то, что его перебили, глава Великого посольства проследил, как лежащие на блюдах книги уплывают по направлению к хозяину покоев. У которого сквозь высокомерное равнодушие наконец-то проступил легкий интерес, а значит, гость все делает более чем правильно!..
– Сочинение декана капитула собора Святого Вита в Праге Козьмы Пражского, поименованное «Чешскими хрониками». Год тысяча сто девятнадцатый от Рождества Христова.
Бережно вернув первый из трех потрепанных томов на блюдо, красивый юноша взял следующий исторический труд (тоже, кстати, представленный тремя книгами, причем заметно большего размера):
– «Хроники и деяния князей и правителей польских». Составлено скромным бенедиктинским монахом Галлом в году от Рождества Христова одна тысяча сто двенадцатом.
Еще один слух о царевиче получил свое подтверждение, ибо современную латынь знали многие (собственно, почти вся шляхта и немалая часть русских бояр), а вот бегло читать на старой латыни удавалось только монастырским грамотеям, и то далеко не всем. Тем временем, небрежно повертев в руках творение австрийского барона и дипломата фон Герберштейна, наследник отчего-то сильно им заинтересовался:
– Кто выбирал дары?
– Я сам, государь-наследник.
Одним лишь взглядом услав вон служек и двух из четырех стражей, царевич медленно пролистал «Записки о Московии».
– Хороший выбор… Хм, несколько страниц слиплось. Видимо, кто-то пил пиво во время чтения?
В первый раз за все время аудиенции улыбнувшись, юноша жестом предложил гостю приблизиться и сесть, одновременно с этим начав листать «Чешские хроники».
– Опять эти страницы!..
Вновь улыбнувшись, тринадцатилетний любитель книг спокойно попросил:
– Радный пан, вы мне не поможете?
Недоумевая от такой прихоти, Юрий Ходкевич бережно разделил пожелтевшие от времени пергаментные листы. Кстати, последние такой разлуке заметно упрямились, и, чтобы не порвать тонкие страницы, ему пришлось пару-тройку раз лизнуть кончики пальцев языком, чтобы те не скользили по гладкой велени.
– Благодарю.
Отложив книги в сторону, юноша едва заметно улыбнулся, и литовский дипломат тут же использовал благоприятный момент:
– Государь-наследник, могу ли я спросить вас?.. Какими вы видите отношения меж царством Московским и Великим княжеством Литовским?
В двери неслышно проскользнула очень красивая служанка, поставившая на стол кубки удивительно прозрачного стекла на витой золотой ножке, после чего наполнила один из них вином, а второй – фруктовой водой.
– Отношения меж нашими государствами определяет мой отец, великий государь Иоанн Васильевич, и Дума боярская, я же пока не завел на этот счет своего мнения.
Незаметно потерев внезапно зачесавшуюся ладонь и ничуть не разочаровавшись столь расплывчатым ответом, магнат продолжил свой напор:
– Но вы ведь понимаете, что даже худой мир лучше доброй ссоры?
В ответ царевич лишь согласно кивнул, продолжая внимательно смотреть на гостя невозможно-яркими синими глазами. Кстати, подтверждая тем самым еще один слух.
– А вы не знаете, что именно думает великий князь… о целях нашего посольства?
Ладонь у мужчины зудеть перестала, зато внезапно начало покалывать в висках.
– Знаю.
Сказано это было легко и вместе с тем так, что каштелян трокский невольно выпрямился, чувствуя, что узнает сейчас что-то важное.
– И что же он… решит?
Отпив из кубка, будущий государь чуть-чуть тряхнул головой, убирая с глаз одинокую прядь:
– От вас зависит, радный пан.
– Простите, государь-наследник, не понял. Как это?
Отставив питье прочь, синеглазый хозяин покоев вновь едва заметно улыбнулся, но заговорил с гостем совсем о другом:
– В свое время на землях Востока придумали довольно занятный способ устранения неугодных. Бралась рукопись, желательно редкая, и яд определенного вида. Затем этой отравой пропитывалось несколько страниц – не больше дюжины, и желательно так, чтобы они слиплись. После чего книгу подносили в дар, и новый хозяин, пытаясь ее прочесть, волей-неволей касался своей смерти, добровольно принимая ее внутрь, когда смачивал слюной кончики пальцев… Чувствуете, как яд распространяется по вашим жилам? Занятное ощущение, не правда ли? Впрочем, я продолжу. Познакомившись с этими милыми восточными традициями во время Крестовых походов за освобождение Гроба Господня, монахи католических орденов, а также некоторые итальянские и испанские аристократы внимательно их изучили. А со временем начали потихонечку использовать.
Слушая размеренный и вместе с тем благожелательный голос хозяина покоев, Юрий Ходкевич поначалу подумал, что над ним жестоко шутят.
– Впрочем, кто-то и не потихоньку, например, Родриго из рода Борджиа, избранный в свое время папой Римским под именем Александра Шестого, был весьма талантливым отравителем…
Однако в том, что все всерьез, его убедило собственное тело. Нарастающий жар во рту, как будто он по ошибке съел добрую меру жгучего перца; усиливающаяся слабость и легкое головокружение; покрасневшие и начавшие опухать пальцы. Те самые пальцы, которыми он листал слипшиеся пергаментные страницы!..
– Это лишнее.
Оглянувшись, глава Великого посольства против своей воли слегка дернулся, потому что дворцовая стража как раз неслышно отходила назад, убирая боевые ножи.
– Радный пан, я слабо разбираюсь в законах и установлениях Великого княжества Литовского и королевства Польского. Вы не подскажете, как у вас казнят отравителей, посягнувших на жизнь короля или его наследника?
Попытавшись встать, дабы с честью ответить на прямое обвинение, родовитый шляхтич вдруг понял, что не чувствует ног. Совсем. Вдобавок виски и лоб вдруг резко пробило испариной.
– Государь-наследник…
Слава богу, руки его пока слушались, хотя уже едва заметно дрожали – приложив ладонь к сердцу, мужчина неловко поклонился:
– Клянусь всем, что у меня есть, я не знал!..
Против своей воли Юрий Александрович поперхнулся, потому что необыкновенно яркие глаза царственного юноши вдруг засияли белым светом, превращая его в подлинного ангела. Ангела Смерти!..
– Что же ты замолчал? Говори, я слушаю тебя.
– Призываю в свидетели Бога – я невиновен!!!
Сиявший небесным огнем взгляд резко утратил свою силу.
– Он тебя не слышит… Как, впрочем, и любого из католиков.
Встав, царевич приблизился и плавно перекрестил кубок с вином.
– Зато услышал я . Пей.
Изо всех сил стараясь не торопиться и все равно проливая на грудь драгоценную влагу, магнат влил в себя противоядие, а его спаситель как-то мимоходом глянул на одного из стражей, тут же выскользнувшего за дверь.
– У тебя есть враги?
Чувствуя, как возвращается к нему жизнь, Юрий Александрович позволил себе осторожно кивнуть.
– Кто из них ненавидит тебя более всех?
Чтобы ответить, сорокадвухлетнему вельможе рода Ходкевичей не понадобилось долго вспоминать или предаваться мучительным размышлениям:
– Радзивиллы!..
– Вот как? Не думал, что им настолько выгодна неудача Великого посольства.
Тихий стук двери за его спиной отвлек каштеляна трокского и старосту белзского от кровожадных мыслей.
– Как зовут твоих слуг?
Со слабым удивлением поглядев на своих подручников (до них ли сейчас?), доставленных стражей в покои, глава Великого посольства нехотя ответил:
– Чеслав и Сбышек.
– Они верны тебе?
В ожидании ответа царевич взял в руки «Записки о Московии» и лениво их полистал.
– Да, государь-наследник.
– Хэк!..
Дворцовый страж одним смазанным от скорости движением вышиб сознание из Чеслава, после чего быстро уволок его безвольное тело за дверь. Шарахнувшийся в сторону Сбышек в покоях тоже надолго не задержался, но ушел своими ногами, явно не понимая, чему именно он только что стал свидетелем.
– Ты ошибаешься, радный пан, не все из твоих слуг верны именно тебе. Некоторые получают свои тридцать сребреников совсем от другого господина.
Отбросив творение фон Герберштейна прочь, первенец великого государя Московии учтиво кивнул:
– Я благодарю тебя за твой ТРЕТИЙ дар, думаю, батюшке будет очень интересно, кто именно хочет моей смерти и неудачи Великого посольства.
– Но?..
– Возможно, тебе дадут прочитать допросные листы.
Вновь тряхнув головой из-за непослушных прядей, царственный юноша милостиво улыбнулся:
– Думаю, что мелкое недоразумение с книжными страницами не выйдет за пределы моих покоев. Если, конечно, твой второй слуга действительно верен ТЕБЕ.
– Благодарю, государь-наследник!..
Видя, что хозяин покоев вновь стал высокомерно-равнодушен, литовский дипломат отчетливо понял, что аудиенция подошла к концу.
– Надеюсь, что произошедшее никак не скажется на… отношениях меж нашими государствами?
Встав (причем так, что и магнат поневоле вскочил следом), царевич подошел ближе к гостю.
– Не скажется; твое посольство еще только подъезжало к Москве, а решение по нему уже было принято.
Подавив буквально рвущийся с губ вопрос (какое оно, это решение?!), каштелян трокский продолжил почтительно внимать, потому что голос его собеседника наполнился вдруг тяжелой властностью и прерывать его осмелился бы только безумец.
– А что касается отношений меж мной и родом Ходкевичей, то… Общие враги сближают, не правда ли?..
Подняв левую руку, государь-наследник Димитрий Иоаннович медленно снял с мизинца простое кольцо темного янтаря, после чего и передал оное главе Великого посольства.
– Ступай.
Поклонившись так, как не кланялся и своему королю Польскому и Великому князю Литовскому Сигизмунду Августу, родовитый шляхтич прижал воистину царский подарок к груди. Еще раз поклонился и почтительно попятился к двери, находясь в полном смятении чувств. За довольно короткое время он ощутил дыхание смерти (причем не только своей, но и остального посольства – уж покушения на своего первенца великий князь Иоанн Васильевич никому бы не простил!), затем его исцелили, обелили его доброе имя и честь, нашли слугу-изменника… Какие намеки он услышал, какие предложения!!! Даже если Великое посольство окончится полной неудачей, для него самого и рода Ходкевичей оно принесло больше, чем он мог рассчитывать в самых смелых своих мечтах. Остановившись прямо посередине одного из дворцовых переходов, дабы внимательно оглядеть янтарное колечко, мужчина прочитал начальные слова «Символа веры», выгравированные на внутреннем ободке кольца. Взвесил его на руке и бережно убрал в тайный кармашек на поясе, пробормотав напоследок:
– Вот и не верь после этого слухам!..

Глава 2

В самом сердце Теремного дворца – царских покоях – вот уже третий день было неладно. Пользуясь тем, что Иоанн Васильевич на радостях от благополучного заключения «мира на вечные времена» с Великим княжеством Литовским отбыл со своей молодой супругой на соколиную охоту, в царский Кабинет проникли посторонние люди. Мало того, они начали там громко и безбоязненно шуметь и вести совсем не государственные речи:
– Потихонечку опускай. Да говорю же тебе, тише! От так… Придави-ка здесь, а я пока расклиню.
Тук-тук-тук!..
– И охота тебе этот куль сквозь все три поверха тащить? Эвон в окошко сбрось, только не пришиби кого ненароком…
Бух!
– И-раз! И-два!..
Запах свежего дерева, горячего воска, сырой штукатурки и свежих красок буквально переполнял светлицу, где великий государь вершил свои державные дела.
– А что они делают? Мить?..
После звонкоголосого девчоночьего вопроса суета мастеровых моментально прекратилась, а сами они согнулись в низких поклонах перед наследником трона и его сестрой, девятилетней царевной Евдокией.
– Продолжайте.
Первым ожил постельничий дьяк, приглядывающий за мастеровыми. Затем вернулись к жизни скребки в руках у трех плотников, коими те «освежали» дубовые плахи пола перед вощением. Вслед за ними начали шевелиться столяры, собирающие нечто непонятное на двух мощных опорах, а еще два плотника, как раз выломавшие из проема старое окно, бережно прислонили его к стене и стали готовиться к установке нового…
– Это наш подарок батюшке, Дуня.
Сначала осторожно, а потом смелее потрогав золотистые завитки тонкой стружки, малолетняя царевна немного удивилась:
– Наш?..
– Конечно, наш. Федор придумал узор, который выложили цветным стеклом по краям новых переплетов. Вон тот, видишь?
Дмитрий аккуратно приподнял кусок поскони, укрывающий временно снятые с новых окон створки, показав ей труды младшего из царевичей.
– Иван измыслил для батюшки новый стулец.
Еще одна посконная тряпка слетела прочь, открывая любопытному взгляду что-то вроде небольшого трона на четырех изогнутых резных ножках, обтянутого красным аксамитом и с вышитым на спинке золотыми и серебряными нитями большим двуглавым орлом.
– Присядь. Удобно?
– Ага. Мягкий. А ты что придумал?
– Стол. И вон те полки для свитков и книг.
Поглядев на покряхтывающих от натуги столяров, как раз укладывающих в обклад из мореного дуба мраморную столешницу, обтянутую плотным зеленым сукном, Евдокия внезапно надулась:
– А я ничего не подарила, да?..
– Как это ничего? Иди-ка сюда.
Подведя ее к длинному коробу и развернув тряпки на одном из свертков, лежащих в нем, Дмитрий покачал в руке красивый подсвечник из светло-зеленого оникса.
– Не узнаешь?
На всякий случай шмыгнув покрасневшим носиком, девочка вгляделась:
– Нет.
Ничуть не огорчившись, старший брат порылся среди свертков, вытащив на свет божий точеную чернильницу.
– А это?
– Тоже нет!
Завернув в тряпицы оникс нежно-бежевого цвета, первенец Иоанна Васильевича запустил руку глубже, явно выискивая что-то конкретное. Нашел. Сначала стаканчик для разноцветных чертилок, затем точилку для них же, исполненную в виде оскалившего пасть медведя. Ну и напоследок – палочки со стальными перьями-наконечниками.
– Ой! Помню, я его рисовала!..
Девичий ноготок поскреб темно-коричневого медведя по вздетой для удара лапе. Затем в тоненьких пальцах оказались золотая и серебряная палочки для письма, которые девятилетняя царевна тоже как-то рисовала, заодно придумывая им форму. Между прочим, не просто так, а по просьбе старшего брата! А он, значит, даже не сказал!.. Легонько дернув за серебряные пряди, Евдокия притворно обиделась:
– Обманщик. И притворщик. Бяка!..
Хмыкнув, любимый братик стянул с нее расшитый крупными жемчужинами волосник, после чего, не обращая никакого внимания на возмущенное бурчание, погладил старательно заплетенные косички.
– Пойдем, не будем тут мешать.
Строптиво топнув ножкой и вырвавшись из родственных объятий, Дуня уже непритворно расстроилась. Едва-едва пришли, она еще толком ничего и не рассмотрела, а уже уходить?.. Вот еще!
– Не пойду! Я на тебя обиделась!..
Бум-бздынь!
От неловкого движения столяра слетела на пол и рассыпалась коробка с коловоротом и сменными насадками-сверлами, Евдокия же разом оказалась за спиной брата, опасливо выглядывая из-под его правой руки.
– Жаль. А я как раз думал почитать с тобой какую-нибудь сказку. Может, даже и новую…
Стоило ему отвернуться и отойти буквально на пару шагов, как сзади прозвучал пронизанный обильными сомнениями голос девятилетней привереды:
– Новую? А про что?..
– Какая разница. Ты ведь обиделась, а значит, и читать ничего не будем.
– Ну, Ми-итя!.. Скажи, какую?
Резко остановившись – так, что сестра буквально ткнулась ему в спину головой, Дмитрий вроде как нехотя развернулся:
– Даже и не знаю. Ты ведь, поди, еще и мой урок не сделала?
Вместо ответа девочка прикрыла свои чудесные голубые глазки и на пару мгновений замерла.
– Какая ты у меня умница!.. Что же, по трудам и награда – выбирай сказку сама.
– Хочу про Аленький цветочек!.. Ой, нет – новую хочу! А как называется?
Брат и сестра уже покинули Кабинет, поэтому любопытствующим мастеровым пришлось изрядно постараться, чтобы расслышать что-то вроде:
– Быль про храбрую девочку Эльку, ее верного пса Тотошку и доброго кудесника Изумрудного города…
Когда вдоволь натешившийся соколиной охотой великий государь возвратился в Москву, в его покои уже второй день как вернулись привычные тишина и порядок.
– Уже можно?..
– Не-эт!!!
Облепившие своего родителя младшие царевичи и царевна потянули его вперед, кое-как втиснувшись в дверной проем Кабинета, Дмитрий же, довольно улыбаясь, следовал позади расшалившихся детей, уговоривших отца закрыть глаза повязкой.
– А теперь?..
– Можно-можно!!!
Поддев сложенный втрое шелковый платок, Иоанн Васильевич тут же замолчал, удивленно осматриваясь. Когда старшенький попросил дозволения на «небольшую перестановку по своему вкусу» в Кабинете, он с легким сердцем разрешил – почему бы и нет? Придумщик Митька известный, давно уже не ребенок (к сожалению), так что худого уж точно не утворит.
– Батюшка, тебе не нравится?
Первое, что бросилось в глаза, бесследно исчезли прежние глухие слюдяные переплеты из крашенного под цвет подоконников свинца. А на их месте появились распашные окна из лакированного дерева и прозрачного стекла, отчего солнечные лучи впервые за долгое время беспрепятственно освещали затейливую роспись стен и потолочные узоры, заодно придавая им какой-то незнакомый вид. Блестели вощеным буком аккуратно-одинаковые полки, вытянувшиеся вдоль одной из стен, – кто-то уже успел бросить на них пару книг и одинокий свиток… Но более всего привлекали внимание главы семейства большой стол и стоящий в дальнем уголке странно высокий и массивный поставец.
– Отчего же. Нравится, и даже очень!.. Дайте-ка я вас расцелую!..
Незамедлительно выполнив свое намерение, растроганный отец поблагодарил каждого из отпрысков, после чего отправил среднего и младшего сыновей смывать с себя пыль странствий (как-никак, вместе с ним на охоте были!), дочке же шепнул про корзинку с маленькими детенышами горностая в ее покоях.
– Сыно, ты про этот стол мне все уши прожужжал?
Старшенький, стоявший у двери, тут же приблизился:
– Про него, батюшка.
Полюбовавшись искусно вышитым на спинке кресла двуглавым орлом и одобрив труды мастериц едва слышимым хмыканьем, великий государь присел на обновку и добродушно распорядился:
– Показывай, что тут к чему.
– Да, батюшка. Вот тут и тут – выдвижные ящички для важных бумаг и иного прочего. Здесь набор для письма – чертилки, перья стальные и обычные, чернильница…
Надо сказать, родителю очень понравились ровная гладь столешницы и медведь-точилка, а также потаенный ящичек, становящийся доступным только при одновременном нажатии на два разных места стола.
– Как, говоришь? Завиток и?..
– Вот этот выступ.
С тихим щелчком часть резной панели сдвинулась в сторону, позволяя тем самым себя подхватить. И вытянуть, обнажая внутренности небольшого и пока еще пустующего тайничка.
Щелк!
Панель встала на место, а правитель Русского царства присел на одно колено и придирчиво осмотрел внешнюю сторону ухоронки.
– Изрядно. А кто делал?
– Ефрем, столяр Особливого амбара. Рассказать никому не сможет.
– Что, крестоцеловальную клятву тебе дал? Хм. А это что?
Высокий поставец несуразного вида оказался совсем даже и не поставцом, а толстостенным ящиком из уклада. Нет, снаружи-то как раз было дерево…
– Изрядно!.. А где проушины для замка?
Приглядевшись, хозяин Кабинета тут же обнаружил небольшую замочную скважину.
– Ишь какая малая…
– Нет, батюшка, это обманка: запор устроен иначе. Видишь вот эти четыре кругляшка с внутренней стороны дверцы?
Трр!..
Медленно (чтобы отец все хорошенько разглядел и запомнил), Дмитрий набрал четыре цифры и захлопнул дверку первого в мире сейфа с кодовым замком. Затем подергал ручку и опять же медленно и напоказ выставил те же самые цифры на небольших наборных дисках, неплохо замаскированных под элементы внешней отделки. Легкое движение руки, и дверка плавно распахнулась, открывая доступ к трем абсолютно пустым отделениям.
– Это что же, любые цифирьки можно накрутить? Так. А ежели по твоим крутилкам чем тяжелым ударить? Молотом, например?
– Сломаются. Тогда, чтобы открыть, придется ОЧЕНЬ долго хорошее зубило тупить. Месяца за два, может, что и выйдет…
– А иначе – никак?
– Никак, батюшка.
Оглядев слегка утопленную в корпус дверку и небольшой зазор, довольный именинник погладил стальное хранилище в том месте, где внутри видел хитрые петли. Попробуй их достань зубилом – снаружи-то!..
– М-дам, изрядно.
Самостоятельно закрыв-открыв подарок, великий князь расплылся в довольной улыбке. Такие новинки ему нравились!..
– Что за мастер делал?
– Ящик и дверку с петлями отлили на заводе в Туле. Замок сделал сам, и собрал все вместе – тоже сам.
Давно уже переставший удивляться талантам первенца, царь с легким довольством хмыкнул, в какой раз думая – любит его Бог, раз такого сына послал. Ох любит!!! Потискав Митьку в крепких объятиях (исключительно по-отечески!) и порядком взъерошив тяжелую гриву волос, тридцатипятилетний родитель рассмеялся в полный голос.
– Ну, батюшка!..
– Поговори еще у меня.
Довольный, как!.. в общем, сильно довольный Иоанн Васильевич проследовал в свою спальню, где первым же делом вскрыл окованный толстыми железными полосами сундук – после чего и перетаскал его содержимое (при самой деятельной помощи сына, конечно) в новое хранилище. Тубусы с картами заняли нижнее, самое большое отделение – такое большое, что в нем заодно поместились все важные челобитные и доносы. В среднее одна за другой легли пять тоненьких рукописей, между прочим, удивительно похожих на ту, что с месяц назад вертел в своих руках князь Воротынский. И опять же – с полдюжины грамоток самых разных размеров. Ну а самое верхнее отделение удостоилось всего двух книжиц изрядно потертого вида и десятка пухлых мешочков с самым разным содержимым. В одной калите было серебро, в шести других – полновесное золото, ну а последние две не звенели, а тихонечко побрякивали. Так, как если бы в них были драгоценные камни…
– Вот теперь можно и в мыльню идти. Федька с Ванькой нас, поди, уже заждались. А, сыно?
Однако сохранить хорошее настроение надолго им было не суждено, потому что недалеко от заветной дверки в царские мыльни отцу и сыну попался на глаза служивый в кафтане постельничего дьяка. Стоял он смирно, но с такой постной рожей, что и самому недалекому умом стало бы понятно, что приказной имеет важные и не очень приятные вести.
– Говори…
Низко поклонившись, плюгавенький служитель приблизился и что-то зашептал. Дмитрий не слушал, что именно докладывает постельничий дьяк, хотя, при желании, и мог бы – отец не держал от него особых секретов. Какие тайны от наследника и первейшей опоры в державных делах?.. Нет, он сам не стремился вникать во все без исключения родительские заботы, потому как ему уже и своих хватало.
– Ступай.
Зато изменившееся настроение родителя сын ощутил моментально: исчез добродушно-теплый настрой с оттенками горделивого счастья, сменившись раздражением, густо замешанным на непонятной опаске (за него?) и желании кого-нибудь прибить. Очень мучительно, да чтобы подольше, подольше!..
– Батюшка?
– Пойдем.
Только через полтора часа, вдоволь посидев в парилке, опробовав веники из свежих березовых листьев и залив прорезавшуюся жажду прохладным духмянистым квасом, Иоанн Васильевич отмяк душой. Услав младшеньких сыновей остывать и одеваться, царственный отец похлопал ладонью рядом с собой, приглашая старшего садиться поближе.
– Верные людишки с Литвы весточку прислали.
Моментально поняв, о чем идет речь, Дмитрий насторожился – уж слишком много надежд и планов он связывал с тем, чтобы отцовские прознатчики установили УДОБНЫХ заказчиков покушения на его жизнь. Даже, наверное, и не удобных, а единственно необходимых. Мало ли что там Ходкевич лепетал про вечных соперников своего рода магнатов Радзивиллов… Даже если вдруг это и правда, все равно – мелко, слишком мелко для задуманного…
– Бенедиктинцы.
Чувствуя, как в родителе вновь начинает разгораться гневный огонь, сереброволосый подросток легонько погладил отцовскую руку.
– Я сразу о том говорил, батюшка, или иезуиты, или бенедиктинцы.
– Помню. Как и о том, что сам Жигимонт Август к сему злоумышлению руку приложил. – Не сдержавшись, глава правящего дома рыкнул в приступе злобы: – Прихвостень папежный, сам пустоцветом живет и других потомства лишить желает!!! Словно тать ночной, все дела свои норовит исподтишка обстряпать…
Окончательно успокоившись, московский властитель не удержался и сплюнул на пол.
– Висковатов ведь доподлинно вызнал – Жигимонтишке мир и дружба меж нами и Литвой – что в сердце нож острый!..
Дверь в предбанник открылась, пропуская князя Вяземского.
– Поди вон!
Афанасия словно ветром сдуло. Не приходилось даже и сомневаться – через пять минут все заинтересованные лица уже будут знать о плохом настроении повелителя.
– Что молчишь, сыно?
– Думаю и вспоминаю, батюшка.
– И о чем же ты думаешь?
– О том, что долг платежом красен. И о том, почему меня поперед тебя отравить решили.
Внимательно поглядев на своего наследника, Иоанн Васильевич надолго замолчал. Убийство правителя соседней державы не было чем-то запретным, если смерть приходила к тому на бранном поле. Или в результате ловко организованного дворцового переворота. Бунт черни или смута среди бояр тоже были уважительной причиной – слабому государю не дано удержать власть! Остальное же… было невместно. С другой стороны, раз последний Ягеллон действует столь бесчестно, так и держать его стоит не за собрата-государя, а за погань, чести никогда не имевшую! А с такими – все дозволено, все разрешено!.. Хотя, конечно, торопиться с такими решениями никак нельзя, надобно все хорошенько обдумать и взвесить.
– Ты, сынок, живое доказательство того, что вера наша – истинная. Что деяниями и помыслами своими мы идем по стезе, заповеданной Создателем. Всего лишь прослышав о благодати твоей, людишки литовские да польские переходят под руку Москвы. Под нашу руку! А не станет Жигимонтишки, и все княжество Литовское от королевства Польского тотчас отшатнется, государя себе на стороне искать станет. Бояр да шляхты православной там покамест поболее, чем предателей-католиков!
Помолчав и бесцельно погоняв стаканчик с квасом по столу, старший Рюрикович внезапно хмыкнул:
– В посольстве Великом многие именитые литвины к тебе присматривались. О делах и привычках твоих расспрашивали – что за нрав у тебя, какие забавы любишь и не бываешь ли гневлив попусту. Смекаешь, Митька, к чему их интерес?
– Да, батюшка. Только католики, и в особенности бенедиктинцы, костьми лягут, но не допустят меня на трон Литвы.
– Ну, это мы еще поглядим… Ладно, что ты думаешь, я понял. А вспоминал о чем?
– Поначалу о бабке двоюродной, княгине Елене Ивановне. Потом о бабушке родной, Елене Васильевне. А напоследок и матушка вспомнилась.
Намек получился что надо, ибо все три великих княгини умерли как раз от яда. Поэтому совсем не удивительно, что прямо на глазах у сына отец потемнел лицом и с явственной надеждой поинтересовался:
– Узнал, кто Настеньку отравил?..
– Сколько ни вопрошал об этом, знание сие так и не открылось.
Сереброволосый подросток и его родитель помолчали, думая каждый о своем.
– Батюшка. Папежники не успокоятся, пока не добьются своего. Есть яды, называемые составными и состоящие из нескольких частей. Каждая в отдельности безвредна, поэтому сколько ни снимай с питья и еды пробы, такую добавку не различишь. Соединившись же в теле жертвы, они превращаются в страшную отраву. Еще есть яды с долгим действием, добавляемые малыми частями…
– Я и без тебя про то знаю!..
Моментально вспыхнув и так же быстро успокоившись, великий государь Московский пошарил взглядом в поисках легкой медовухи. Не нашел и тут же нетерпеливо прикрикнул:
– Эй, кто там есть?!
Почти без задержки показался один из мовников: ближные бояре и дворяне, кои обычно и прислуживали князю в банных делах, предпочли проявить не свойственную им скромность.
– Медовухи.
Вновь оставшись вдвоем с сыном, отец положил руку ему на плечо, тем самым молчаливо извиняясь. Открылась дверь, пропуская князя Вяземского, рискнувшего вновь появиться перед грозными очами своего повелителя, стеклянный графинчик тихо стукнул о край небольшого серебряного кубка…
– Ступай, Афоня.
Подождав, пока дверка плотно закроется, Иоанн Васильевич в два глотка опустошил кубок, самолично наплескал себе новую порцию и с сомнением поглядел на сына. Подумал, но все же налил и ему. Кваса.
– Про яды твои составные много кто слышал, да никто их не видел: аптекарь наш Арендишка как-то говаривал, что перевелись-де умельцы, способные такое сварить. И я те его слова крепко проверял, сыно. Так что не бери себе в голову все эти страшилки…
– Я могу.
Открывший было рот для очередной успокоительной сентенции, правитель понял, что вновь недооценил таланты своего первенца.
– М-да.
– Батюшка. От меня не скрыть любую отраву в еде и питье, но ты и братья с сестрой того не могут. Я… очень боюсь потерять кого-либо из вас. Как матушку.
– Ну-ну, откуда такие мысли?
Осушив кубок, Иоанн Васильевич вздохнул и слегка сгорбился. Вновь налил себе душистого меда, чуть-чуть поколебался, затем все же выплеснул на пол квас из берестяной кружечки сына и наполнил ее сладковатым питьем. Не полностью, конечно, так, от силы на треть.
– Вижу ведь, придумал уже что-то. Говори уж.
Через пять минут размеренного шепота, разбавленного очень тихими вопросами и ответами, Великий государь, царь и Великий князь всея Руси ненадолго замер в полной недвижности, затем медленно и как-то грузно поднялся, напрочь позабыв о хмельном. Уже перешагнув высокий порог, он остановился, окинул взглядом вскочивших на ноги ближников и нехотя обернулся назад:
– Я подумаю.

Теплой июньской ночью царящая в небе луна, заметив наплывающие с запада дождевые тучи, начала светить особенно ярко, с извечным своим любопытством заглядывая в окна домов и проникая в людские чаяния и сны. Скользила пальчиками прозрачных лучей по крестьянам и боярам, ремесленникам и купцам, монахам и воинам, смотрела и не видела ничего для себя нового. Хотя… проникнув сквозь удивительно чистое и большое стекло в одну из спален Теремного дворца, небесная красавица прикоснулась к разметавшейся по подушке светлой гриве волос, скользнула по нежной коже лица и закинутой за голову руке…
Ш-шш!
Проснувшись посреди ночи от слитного шороха мелких капель дождя, Дмитрий пару мгновений соображал, что это такое прервало его сон, наполненный весьма сладкими видениями. Зевнул, чуть шевельнулся, после чего приподнял покрывало и со слабым удивлением обозрел кое-какую часть своего тела, победно вздыбившуюся вверх.
– Вот блин…
Глубоко вздохнув, он с несколькими «потягушечками» покинул ложе, находясь в непонятном состоянии: вроде бы образовался весомый повод для радости, но отчего-то хотелось сходить по-маленькому и завалиться спать. Увы, пока он наполнял нужную бадейку, сон (подлец этакий!) куда-то убежал. Прислушавшись к себе еще раз, царевич сладко зевнул, прошлепал к открытому на ночь окну и выставил наружу руку, которую тут же обдало мокрой прохладой.
«Душа хочет спать, а тело нет. Ну что за жизнь, а?»
Постояв, нагой подросток ненадолго вернулся к ложу за покрывалом, а заодно привычно-бездумным движением подхватил с малого поставца можжевеловые четки, после чего устроился на подоконнике со всеми возможными удобствами. Разум, наслаждающийся звуками и запахами теплого ночного дождя, потихоньку заполнялся мыслями, и созерцатель сам не заметил, как начал лениво размышлять. Поначалу о том, что сразу после полудня его ждет двухдневная дорога в Тверь, и значит – здравствуйте, активные тренировки с луком, самострелом, седельными пистолетами и (разумеется) саблей и копьем. Затем мысли плавно перешли на новости из Ливонии, коими с ним щедро поделился отец: притихшая на время война вспыхнула там с новой силой, но не против Литвы, а вместе с ней – последнее обстоятельство весьма неприятно удивило как шведов, так и датчан. Впрочем, последние свое недовольство постарались скрыть, и пока русско-литовские полки спешно подтягивали к Риге, Выборгу и Ревелю осадные жерла, датские дипломаты упорно торговались, набивая цену за участие своих кораблей в полной блокировке городов-портов с моря. Вроде бы дело шло к согласию…
– Тьфу ты!..
Косой порыв ветра бросил мелкие капли небесной влаги внутрь окна, слегка намочив краешек покрывала, лицо и часть белеющих в темноте волос. Сплюнув в окошко, наследник царства Московского поерзал на подоконнике, отодвигаясь чуть подальше от шаловливого ветра, а мысли его оставили Ливонскую войну и коснулись вещей более мирных и прозаических. К примеру, недовольства тем, как проходит его «производственная практика» в Тверском уделе.
«М-да, практика получается откровенно корявой – урывками и мимоходом. Зато в Туле вдоволь насиделся, в Гжель часто заглядываю, а Александровская слобода так вообще вторым домом стала. И как в таких условиях познакомиться поближе с тверской элитой и купечеством? Особенно если вокруг крутится куча приказных дьяков и прочих «помогальщиков» из Москвы?..»
Нет, совсем уж бесполезными свои «набеги» на белокаменный кремль Твери он назвать не мог, потому что кое-каких перспективных купцов и бояр удельного княжества он все же приметил. Да и опыт самостоятельного правления тоже приобрел, заодно проверив свои возможности администратора и управителя. Конечно, нельзя было сказать, что княжество под ним расцвело и резко разбогатело, нет. Но некоторое (причем вполне заметное) оживление в делах строительных и купеческих определенно имело место быть. А уж гостей и паломников в городе образовался заметный переизбыток: желающие хоть краешком глаза увидеть государя-наследника, испить благословленной им воды или получить исцеление прибывали в Тверь чуть ли не толпами и иногда устраивали тринадцатилетнему целителю настоящую осаду.
– Н-да.
Честно говоря, царевич очень надеялся на то, что его будущая «полевая практика» как военачальника пройдет более… спокойно и продуктивно. И очень желательно, так сказать, «одним куском». Тем более что тонкости военных действий на западной границе ему обещались преподать более чем успешные воеводы князья Хворостинин и Горбатый-Шуйский. А как именно гонять степняков на востоке взялся научить чрезвычайно опытный порубежник князь Воротынский и его главный подручный воевода Адашев. Вот уж кого удача любила как родного и благосклонно улыбалась каждый раз, когда тот планировал и совершал дерзкие набеги в крымскую степь!.. Благодаря стараниям окольничего мелкие и средние кочевья степняков уже не рисковали приближаться к рубежам Русского царства ближе чем на пять дневных переходов. А те, кто рисковал, рано или поздно лишались всего, что имели, включая и собственные жизни.
Грр-рм!
Слабенький отзвук далекого грома на мгновение перекрыл шорох дождя, отвлекая сереброволосого подростка от тягучих размышлений – вернее, направляя их в другое русло. Заканчивался июнь года тысяча пятьсот шестьдесят шестого от Рождества Христова, но никакой Опричнины великий государь так и не объявил. И в этом Дмитрий видел свою первую крупную победу: начав с демонстрации своих способностей, он продолжил обрабатывать отца аккуратно продуманными «озарениями и предсказаниями», обставляя свои «пророческие откровения» таким образом, чтобы часть сведений можно было легко проверить. Со временем, всего лишь подождав два-три года. Скорая смерть османского султана Сулеймана Великолепного, золото, медь и драгоценные камни Урала, серебро Нерчинска, набеги степняков, моровое поветрие, неурожайные года… В плюс пошли и новые производства, которые «осиянный благодатью царевич» с грехом пополам строил, запускал и налаживал: те же печи для фарфора пришлось переделывать семь раз! А насчет Тульского сталелитейного вообще были сильные сомнения, что его получится «поставить в строй». Однако ж справился!..
– Да уж…
И теперь эти новые производства наполняют казну полноводным ручейком серебра. Вернее, не так. Сам по себе новый источник русских серебряных чешуек и голландских талеров зародился еще до появления производств фарфора, стекла и стали – тогда, когда казна стала продавать излишки бумаги новой выделки. Затем в один прекрасный день всех челобитчиков обязали писать свои прошения только на особой бумаге с оттисками державных орлов, и хилые струйки серебра немедля окрепли и налились силой, превращаясь в тоненький, но постоянный ручеек. Опять же тоненьким он был до того, как в Гжели начали выделывать большие листы на диво прозрачного стекла. После появления фарфора (поначалу достаточно грубого и без какой-либо росписи) уже вполне себе большой ручей стал потихоньку разрастаться в мелкую речку, по мере того как новость о русском фарфоре и фаянсе, изделиях из уклада, бумаге и стекле достигала иноземных купцов. Вот уж кто поначалу просто не верил своим ушам, а потом и привалившему счастью!.. Ведь Московия куда как ближе Китая, а значит, и обернуться с товаром можно не один, а все два, а то и три раза – лишь бы денег хватало. Ну а на месте их ждал настоящий шок при виде зеркал просто невозможных размеров и чистоты отражения – последние, кстати, добавили в потоки серебра толстые золотые струйки…
«И наверняка – седины́ и многочисленных инфарктов стеклодувам с острова Мурано, потому что их зеркала в сравнении с выделанными в Гжели есть полное дерьмо. Да и стекло их тоже – мелковатое и мутноватое. Ничего, Венеция государство богатое, не обеднеет».
Действительно, когда он в свое время (и в прошлой жизни) наткнулся на описание того, как венецианские стеклодувы «ваяли» свои зеркала, то не удержался от уважительного покачивания головой – мастера с Мурано явно знали толк в извращениях. Для начала они выдували из стекла относительно небольшую сферу. Чуть-чуть ее остужали, затем заливали внутрь зеркальную амальгаму на ртути, способную поспорить своей ядовитостью с чистым мышьяком. Опять ждали, затем в очередной раз дырявили сферу, сливая амальгаму (и попутно вдыхая ее испарения), осторожно разрезали стекло на несколько частей, старательно их распрямляли скалками… получая кривоватые зеркальца размерами чуть больше мужской ладони. Но даже за такие шедевры им с превеликой охотой платили золотом по весу изделий!.. Кстати, последнее Дмитрий совсем не собирался как-то изменять – более того, он специально озаботился тем, чтобы гжельские зеркала все как один отличались повышенными сверх необходимого толщиной и весом. Про их «великанские» размеры, понятное дело, не стоило и упоминать – недаром же первый «заход» Великого посольства Литовского в Грановитую палату едва не обернулся тяжелыми увечьями у гордой шляхты. Потому что так вытаращить глаза, а потом ими же периодически косить на четыре ростовых зеркала в богатых рамах, закрепленных на стене у самого входа – никакого здоровья не хватит, хотя бы и богатырского.
«Интересно, если бы Ходкевич и прочие дипломаты узнали, что проволочки с их официальным приемом были только лишь из-за того, что в Гжели не успели изготовить зеркала и расписные фарфоровые сервизы для великодержавных понтов… они бы обиделись?»
Осознав, что его мысли пошли немного не в том направлении, подросток недовольно шевельнулся, медленно перебирая можжевеловые бусины четок. Его стараниями, а также благодаря архипастырю московскому Макарию, опасность Опричнины удалось если и не устранить, то сильно ослабить, направив мысли и деяния Иоанна Васильевича в сторону от быстрого, но изрядно кровавого пути укрепления государственной власти в русло постепенных изменений. Зачем бороться с открытым недовольством, а то и сопротивлением родовитой знати царства Московского, насильно забирая все прежние вольности и привилегии, когда можно (и нужно!) устроить все так, чтобы эта знать сама себя ослабляла? Помочь одной группировке родовитых против другой, затем руками третьей добить победителя… Разумеется, для подобного образа действий требовались определенные терпение и хитрость, но уж этих качеств у великого князя было достаточно. В качестве примера можно было привести некогда сплоченный клан князей Шуйских. Четыре года назад потомки младшего брата Александра Невского почти по любому вопросу выступали единым фронтом, а теперь? Князь Горбатый-Шуйский в большой чести как победоносный воевода и во всем поддерживает своего государя. Князья же Шуйские, Петр Иванович и Иван Андреевич, совсем наоборот, в опале. Так как были уличены перед боярской Думой в нецелевом использовании казенных средств и небрежении порученным им делом.
«Сами же свалили все дела на Федора Скопина-Шуйского, а потом удивляются: чего это их ругают, а его сдержанно похвалили? Дятлы!»
Нет, опальные вельможи конечно же пытались оправдаться тем, что они-де – воины и управители, а строительные дела им несколько чужды… Что же, великий государь милостив и справедлив: немного их пожурил, присудил вернуть неправильно израсходованное серебро, наложил большую пеню сверху, после чего направил порядком обедневших воителей-управителей на возведение Рязанской засечной черты. Там и от степняков надо постоянно отмахиваться, и посошной ратью управлять – короче, самое оно, чтобы полной мерой проявить все свои таланты!
– Проворуются, как пить дать проворуются.
В качестве меры поощрения работников, отличившихся на устроении засечной черты, планировалось награждать – не деньгами, конечно. Косами, пилами, лопатами, ножами-топорами. Откованными, между прочим, из тульского уклада. Чтобы Шуйские да не поправили свои дела продажей таких наград? Да быть того не может!.. А после того как их воровство вскроется, прямая им дорога за Камень Уральский, осваивать новые вотчины, старые же отойдут в казну, с полного на то одобрения боярской Думы. Ну, может, и не одобрения, но понимание данного действа точно будет присутствовать.
«А если думные бояре не проявят должной чуткости и понимания, отец мигом припомнит уже им все многочисленные грешки – например, допущенные при составлении Бархатных книг».
Вспомнив, какой переполох и суета образовались два года назад среди всех князей, бояр и дворян, наследник трона ядовито улыбнулся: по указу его царственного родителя родовитые царства Московского для попадания в эти самые книги должны были документально подтвердить свое высокое происхождение. Жалованные грамоты на вотчины и титулы, записи в церковных книгах, упоминания в монастырских летописях – все это было достаточным доказательством. Да вот беда: слишком уж часто случались свары меж удельными княжествами Руси, и очень уж хорошо в этих сварах горел пергамент…
«Кстати, чернильные строчки еще и неплохо подчищали или правили все кому было не лень. Потому что иногда получалось так, что запись о родовитом пращуре есть, но лучше бы ее и вовсе не было – или предок в свое время измазался в чем-нибудь дурнопахнущем с политическим уклоном, или выставился совсем уж откровенным предателем и братоубийцей».
Впрочем, это мало кого останавливало. Тех же, кто никаких грамот и записей не имел вовсе, шли по веками проверенному пути подношений и челобитных. Первое доставалось думным боярам и приказным писцам, второе же, вместе с обильными доносами на мздоимцев-бояр, попадало в руки Иоанна Васильевича и бережно хранилось. До поры до времени.
Грр-рм!
Поворчав напоследок далеким громом, дождь стал утихать, постепенно превращаясь в слабую морось, которую расшалившийся ветер тут же начал закидывать в открытое окно. Сладко зевнув, Дмитрий вдохнул летние запахи и глянул на ложе, уже заждавшееся своего хозяина. Вернув взгляд за окно, он увидел, как по мокрой земле кремля осторожно передвигается десяток стрельцов, направляющихся на смену воротной страже, и тут же вспомнил про еще одну причину, по которой Опричнина не состоялась. То бишь про полтысячи сирот-недорослей, поверстанных на государеву службу из боярских детей и бедных дворян – как говорилось в указе, «для устройства нового стрелецкого полка». Это если официально. А если неофициально и вправду, то в подмосковной деревне с редким названием Березовка как раз заканчивали строительство казарм, в коих следующие четыре года будут жить и учиться воинскому делу будущие командиры пехотных и кавалерийских полков. Пять-шесть лет и у великого государя Московии появится весомый аргумент в виде регулярной армии, способной поприжать боярскую вольницу и остудить самые горячие головы родовитой знати. До температуры сырой земли.
«Будут, обязательно будут у отца свои янычары! А потом они и ко мне по наследству перейдут, лишь бы серебра на обучение, обмундирование-вооружение и содержание хватило…»
Вдоволь посмаковав далекие перспективы, Дмитрий внезапно ощутил мимолетный приступ озноба, впрочем, навстречу ему из средоточия тут же плеснула волна ласкового тепла. Простейшие манипуляции с собственной энергетикой стали настолько привычны, что уже не требовали даже и малейшего участия сознания… Чуть дрогнули пальцы, поглаживая гладкие бусины четок, затем подросток слегка привстал, намереваясь дойти уже наконец до ложа, но замер, а потом и вовсе сел обратно. Поднес правую ладонь к лицу, разглядывая три янтарных шарика и невзрачный серебряный крест, сжал одну из трех золотистых бусин, вновь ощущая непривычно-упругую подвижность давно уже окаменевшей древней смолы.
– Не понял…

Коснувшись самым краешком далекого горизонта, ласковое июньское солнце тут же раскрасило пушисто-белые облака во всевозможные оттенки ало-желтых цветов. Затем россыпью мелких золотистых брызг окатило закованные в слюду узкие окна-бойницы тверского княжеского терема, окрасило в ало-розовый цвет его бревенчатые стены… А напоследок уставшее за день светило отразилось от ухоженного оружия и бахтерцов небольшого воинского отряда, успевшего в Тверь аккурат до закрытия ворот.
– С прибытием, государь-наследник!
Благосклонно кивнув на приветствие дозорной стражи, синеглазый отрок неспешно перекрестился на икону Иоанна Предтечи, закрепленную в стрельчатом киоте над воротной аркой. Затем ласково похлопал по шее своего вороного аргамака, обещая ему скорый отдых, отчего тот без малейших понуканий двинулся вперед, горделиво неся своего всадника. Глухой стук копыт тут же стал громче и звонче, потому что подковы били уже не по сырой земле, а по булыжной мостовой, появившейся в результате особого «каменного» налога князя тверского Димитрия Иоанновича. Каждый купец, прибывающий в Тверь, был обязан привезти десяток булыганов определенной формы и размера. И с любой подводы, приезжающей на торг, тоже два-три камня въездной «пошлины». Плюс в результате одного из первых указов юного правителя все пойманные в княжестве воришки и лихие люди обрели постоянную занятость, сытную кормежку и бдительную охрану – на каменоломнях.
– Истинно говорю вам, грядет Страшный суд!!! Переполнилась чаша гнева Его…
Увидев богатые (хотя и изрядно запыленные) одежды и гриву серебряных волос, один из юродивых на ступенях белокаменного Спасо-Преображенского собора резко возбудился, начав во все горло орать грозные словеса и пророчества, но, увы, старания его пропали втуне, и тринадцатилетний правитель не удостоил крикуна даже и мимолетным взглядом. Не считать же за желанный результат нездоровое оживление среди собратьев по паперти и троих прихожан, опасливо перекрестившихся на храм?..
«Вроде уже не весна, через три дня июнь закончится, а у этого до сих пор обострение не прошло. Или у шизофреников это дело зависит от настроения, а не от сезона?..»
Добравшись наконец-то до княжеского терема, Дмитрий прямо из расшитого серебром седла направился в баню, дабы как можно быстрее смыть с себя дорожную пыль и запахи сыромятной кожи, доспешного железа и конского пота. Разумеется, не один – с некоторых пор на одиночество он мог рассчитывать только в пределах своих покоев (да и то не всегда) и в нужнике. Относительно недавно удостоенный звания рынды с рогатиной Тарх Адашев, княжич Горбатый-Шуйский, троюродный брат Василий Старицкий, рында большого саадака Федька Мстиславский, подручник Мишка Салтыков… Так называемая малая свита, в которую входит еще и задержавшийся в Москве княжич Скопин-Шуйский и выполняющий в Туле его поручение Богданка Бутурлин.
– И-эх, хорошо! Сейчас бы еще медовухи!..
Петр Горбатый-Шуйский, на правах самого старшего по возрасту и родовитости ближника, огласил витающие в предбаннике настроения, дополнив их заговорщицкой улыбкой.
– Хм.
– Так я распоряжусь?
Правильно истолковав еле слышное хмыканье своего господина, шебутной княжич тут же выскользнул за дверь, искренне сожалея, что царевич совсем не интересуется пригожими девицами. Тяжело вздохнув и вспомнив сразу несколько теремных девок с обильными телесами, восемнадцатилетний Петр слегка поправил простынку вокруг бедер (что-то жать начала) и озвучил одному из стольников желание государя-наследника насчет легкой медовухи. Сам княжич предпочел бы вкусить крепких стоялых медов, но без прямого указания синеглазого властителя тверского удела кто ж ему нальет?.. А значит, только сбитень, квас и легкая медовуха. Ну или вино. Причем такое, что иная водичка покрепче будет. Разве это жизнь?..
– Наконец-то!
– Промочим горло…
– Я кваском обойдусь.
– Ну и дурак!
Подхватив с широкого блюда два кубка разом, предприимчивый княжич протянул первый своему господину:
– Как ты любишь, Димитрий Иванович, вишневая!
– Благодарствую.
Довольно кивнув, наследник суздальских князей приземлил мосластый зад на лавку, отхлебнул из кубка пару глотков и активно включился в довольно вялую беседу, для начала оживив ее пошлым намеком насчет скучающих без должного внимания тверских девиц. Переждав волну хохотков и фырканий, Петр начал увлеченно вещать про очень важные и волнительные для каждого юноши вещи. Как-то: про охоту, игру в ручной мяч, о девицах легкого нрава. Затем родовитые недоросли обсудили редкое оружие, дорогих скакунов, девичьи упруго-фигуристые достоинства, ловчих соколов и вновь как-то незаметно перешли… На смешливых и податливых красавиц, имеющихся в тверском кремле в очень даже приличном количестве.
– Ох, ё!..
Васька Старицкий, ввиду расслабленности и легкой истомы позабывший о коварстве медовухи, попытался было выйти из-за стола и едва не расшиб себе лоб, споткнувшись на ровном месте о собственные же ноги.
– Уже набрался?!
– Кто, я?!
Бум!
Медовуха оказалась сильнее, и при ясной голове и полной памяти княжич познакомил-таки свое чело с мягкой липовой лавкой.
– Чего ржете, кони!
Не скрывая улыбки, царевич кивнул Тарху и верному подручнику, отправляя их на помощь троюродному брату, коего в процессе поднимания за малым не стукнули темечком о лавку (это Адашев отличился) и разок закатили под стол (а это уже стараниями Мишки Салтыкова). Но все же благополучно подняли и усадили, да.
– За государя-наследника!
Большая умница Федор Мстиславский, по своему обыкновению, тонко прочувствовал момент, одним тостом погасив все возможные пререкания между Старицким и его нарочито-неловкими «помогальщиками». Все разом выпили (правда, царевич только пригубил), затем не менее дружно совратили Адашева с пути трезвенника, убедив таки его сменить в кубке пшеничный квас на вишневую медовуху – в конце-то концов, ну чего стесняться и опаситься, когда вокруг все свои?! Строгие отцы далеко, приставленные ими к своим чадам дядьки-воспитатели тоже не близко, а Димитрий Иванович против хмельного пития не возражает. Лепота, одним словом!..
– Я ей ладонь за пазуху да на грудь, а она в руку мне вцепилась и молчит. Я норовлю дальше ладошкой посунуть – не дает. На себя тяну, так тоже не пускает! И глазищи такие шальные, что просто ух!!!
– Ну?! А ты чего?..
Как ни странно, победами на любовном фронте хвастался не восемнадцатилетний Горбатый-Шуйский, а скромный сын царского оружничего Льва Салтыкова – большой сластена оказался Мишка до этого дела, ох большой! Ну или отменный фантазер. Что, впрочем, совсем не отменяло кобелиных повадок четырнадцатилетнего «ходока».
– А чего я, коли она меня сама на сеновал затащила да оседлала? Солома еще такая колючая оказалась, весь зад исколола… И колени тоже.
– Га-га-га!.. Ты гляди, какой неженка!
– Да не, как есть жеребец. Оседланный!!!
Переждав взрыв хохота, рассказчик добавил немного драматизма:
– А наутро нас тятя нашел и первым же делом зна-атную трепку задал. Мне. Старыми вожжами.
– Ух-ха-ха!..
– Да духовник на исповеди все выпытывал – было ли чего али не было?
Замахав на страдальца обеими руками (уже скулы свело от смеха), Тарх нечаянно сбил свой кубок на пол, щедро оросив темные плахи ароматной медовухой.
– Ты погляди, еще один напился!..
Пока долговязый Адашев поднимал с пола посудное серебро, дверь в предбанник чуть-чуть приоткрылась, позволяя кравчему наследника быстро оглядеть все их застолье. Нет ли какого непорядка, не нужно ли чего?
– Федька! А у тебя чего-нито уже было или как?..
Тринадцатилетний Мстиславский многозначительно улыбнулся:
– Куда мне до вас, лихих жеребцов.
– Ты гляди, какой скромник!..
Веселый гомон резко утих, когда царевич плавно поднялся с лавки, одновременно поправляя на плече укутывающую его простынку.
– Сидите.
Привставший было вслед за своим повелителем Адашев тут же передумал.
– Отдыхайте.
После звонкого щелчка пальцами в сторону вроде как закрытой двери, она тут же распахнулась, пропуская стольника с новым кувшином медовухи. И еще одного – с блюдом, на котором горкой лежали тонкие полоски копченого мяса. Пока родовитые недоросли радовались пополнению стола, их господин уже покинул предбанник, впрочем, тут же остановившись перед личным мовником и сухой простынкой в его руках. На ноги царевича надели мягкие чувячки, влажную гриву волос слегка просушили, после чего и препроводили на один поверх выше – в княжеские покои.
– Господин мой!..
Встретившая его прямо на пороге Прихожей верная Авдотья буквально полыхала искренней радостью, приправленной толикой жадного нетерпения и нотками недавней скуки. Улыбнуться ей в ответ, по пути в Опочивальню скинуть простыню и чувячки, ничуть не стесняясь белокожей наготы: был когда-то стыд, да весь вышел…
– Уф!
Упав на ложе так, чтобы с краю осталось место для статной служанки, Дмитрий окончательно расслабился. А после первого прикосновения женских рук и гребешка к своим волосам и вовсе начал проваливаться в сладкую дремоту.
«Хорошо…»

Глава 3

Взз!..
Тощий слепень опасливо кружился вокруг неподвижного двуногого зверя со сладкой, теплой и такой живительно-вкусной кровью, обстоятельно примериваясь, куда бы ему присесть. В одном месте его уже встретила плотная ткань, в другом – смазанный жиром и разогретый солнечными лучами металл плотной кольчуги…
Шлеп!
Но стоило голодному насекомому коснуться голой кожи, как его короткая жизнь оборвалась. А сотник царевичевой стражи, Петр Лукич Дубцов, досадливо покривился и еще раз потер правую скулу, быстро осмотревшись по сторонам. Не то чтобы в этом была какая-то особая нужда, просто давала о себе знать намертво въевшаяся в разум и плоть привычка. Да он даже дома, в своей постели, и то спал вполглаза! Впрочем, на поле вокруг него все было спокойно: подчиненные бдили, свита государя-наследника расселась вокруг небольшого костерка, готовясь слегка перекусить на свежем воздухе, сам же Димитрий Иванович сидел на белой кошме посреди пятна буйной зелени, ограниченного со всех сторон зарослями кустов. Кстати, против своего обыкновения он не ходил вдоль кустов крыжовника и боярышника или недвижимо молился, а всего лишь внимательно разглядывал полторы дюжины золотых и серебряных перстеньков. Из тех, коими награждают служилых людишек за верную службу или удачное дело. Ну или гонца за добрую весть. Острый взгляд главного охранителя отчетливо видел, как царевич небрежно ворошил драгоценное жуковинье, время от времени останавливаясь на чем-то приглянувшемся кольце, а затем, когда оно падало с ладони обратно, минуту-другую что-то выводил остро заточенной чертилкой в небольшой книжице. Спокойный, серьезный – сразу видно, делом занимается, а не играется с золотыми цацками… Правда, не совсем понятен смысл этого его дела – ну так заботы и помыслы правителей очень часто выше разумения простых воев. Хотя бы оные и были сотниками стражи и дворянами из старомосковского служилого рода.
– Никак государь-наследник кого похвалить желает. А, Петр Лукич?
Три десятника окружили своего командира полукольцом, желая развлечь его (да и себя заодно) небольшим разговором. От костра, вокруг которого разлеглись родовитые недоросли, тянуло вкусным мясным запахом, вовсю грело солнышко, шелестела под ветром трава…
– Ну да. Вот только все никак решить не может – кому поперед похвалы плетей пожаловать за нерадение…
Лица десятников стали чуть-чуть серьезнее. Понятно, что сотник шутит, ну а вдруг?..
– …а кого и жуковиньем золотым наградить за усердие. Потому и ездим сюда третий день подряд.
Один из мужчин вдруг застыл на половине движения, а потом размашисто перекрестился, причем вслед за ним крестное знамение наложили на себя и остальные. Мгновение, другое и волна ласкового тепла схлынула, забрав с собой легкую усталость от жары и оставив вместо нее утреннюю свежесть.
– Да, велика благодать!..
Договорить старшому первого десятка помешала еще одна волна, только на сей раз тепло было колючим. К тому же несло в себе неявную угрозу – в головах воинов слегка зашумело, а тело стало легким и пустым, словно они приняли в себя пару братин крепкой медовухи… Знакомое, очень знакомое им состояние! Ибо точно такое же возникало у каждого, кто вольно или невольно приближался к Димитрию Ивановичу во время его молитвы. Если такого «счастливчика» быстро не оттащить подальше, его начинали бить корчи и судороги, после чего он впадал в странное оцепенение. Или принимался истошно орать – так, словно его жгли огнем. Ни первое, ни второе десятникам совсем не улыбалось, поэтому на слегка заплетающихся ногах они быстро отошли прочь, наблюдая схожее шевеление среди стражей оцепления. А еще тихонечко удивляясь. Тому обстоятельству, что прежде безопасное расстояние перестало быть таковым. Да и государь-наследник вроде бы не молился? Сам же царевич, не подозревая о тихом переполохе вокруг него, задумчиво хмыкнул и медленно наклонил ладонь, с которой вниз упало несколько крупных капель, расплескавшихся на белом войлоке кляксами темно-багрового цвета. Ладонь наклонилась еще сильнее, и к кляксам присоединился золотой перстень, смятый и оплывший так сильно, словно побывал одновременно и в кузнечном горне, и на наковальне. Надо сказать, остальные «экспонаты» небольшой выставки выглядели очень похоже, все как один отличаясь какими-нибудь странностями. К примеру, красивая серебряная оправа лежала в мелких крошках еще недавно целого топаза. А украшающий другое кольцо крупный аметист словно бы вскипел… Впрочем, на фоне черной сосульки из нефрита и рубиновых брызг на кошме это было еще нормально.
– М-да.
Задумчиво постучав ухоженным ногтем по кляксе, еще пять минут назад бывшей мелким рубином, Дмитрий подхватил книжицу, глянул на карандаш и тут же положил свою «записушку» обратно, вытянув из ножен маленький кинжал. Кстати, тоже слегка пострадавший от его экспериментаторского зуда, – на полированном булате виднелись несколько четких отпечатков указательного и большого пальцев. Заточив темно-синий грифель, он повертел клинок перед глазами, вздохнул и нежно погладил золотистую сталь, аккуратно «затирая» то, что могло бы вызвать неудобные вопросы и шепотки. Поглядел на получившийся результат, чуть-чуть подправил, досадливо поморщился и вернул кинжал в ножны одновременно с мыслью о том, что надо его срочно кому-нибудь подарить.
«Бутурлин с Тулы вернется – порадую. И ему награда, и мне меньше мороки».
Совершенно случайно испортив подарок святого старца Зосимы, царевич вначале искренне расстроился. Затем задумался, вспоминая отпечатки собственного тела на колонне и каменной напольной плитке Успенского собора. Сколько раз он пытался повторить подобное? Десять? Скорее уж все двадцать, но без понимания все его попытки были обречены на неуспех. Так бы, наверное, и махнул рукой на это дело, если бы не четки – уж как он их вертел-крутил, присматривался, принюхивался, старался прочувствовать!.. Разве что на зуб не попробовал! Зато постоянно думал, вспоминая и раскладывая до малейших мелочей все то, что делал и ощущал во время своего ночного сидения на подоконнике. Размышляя за обеденным столом, прощаясь с батюшкой, покачиваясь в седле… И уже рядом с Тверью он все же нащупал тропку к правильному выводу. Вернее, предположению. Что, если янтарные бусины на четках, столь легко впитывающие его силу, в один прекрасный момент просто… просто переполнились ей?
– Ладно, подведем итоги.
Пролистав записную книжку, Дмитрий скользнул взглядом по первым записям, ненадолго припоминая, с каким воодушевлением и надеждой он пожаловал на свою «живую» полянку три дня назад. Место, где он мог развивать свой Узор и тренироваться со средоточием в полную силу… Ну или просто «выгуливать» своенравный источник, не боясь при этом навредить окружающим – как и в пределах любой другой точки выхода геомагнитной энергии. Вроде Успенского собора, например. Недаром же первые христиане строили свои церкви на месте разрушенных храмов языческих богов, а те, в свою очередь, стояли на фундаментах еще более древних капищ. Не дураки были прежние жрецы и волхвы, совсем не дураки…
– Что там у нас первое, янтарь?
Бросив взгляд на четки, окончательно лишившиеся трех бусин из застывшей в незапамятные времена смолы, царевич досадливо вздохнул. Кто мог подумать, что отполированные частыми прикосновениями шарики просто испарятся у него в руках?
– Все же они определенно были наполнены под завязку.
Оказавшись на его ладони, нежно-розовый оникс ВЫВАЛИЛСЯ из оправы так, будто никогда и не был твердым камнем, а всего лишь кусочком бело-розового теста. Обсидиан едва не последовал за янтарем, трескались и крошились топаз, сапфир и аквамарин, превратилась в мелкий порошок троица жемчужин, таяли как снег на солнце изумруды и алмазы. Гранит стал мягким как воск, а медь совсем наоборот – ломкой, как первый ледок, серебро же быстро чернело. Дерево, причем любое, сначала становилось очень крепким, а после определенного предела темнело и разом рассыпалось в мелкую труху. Лучше всего себя показала пластинка черного нефрита, мелкий рубин чистой воды и обычный кварц – держались до последнего, словно сухая губка впитывая направленные потоки силы и медленно-медленно изменяя свое состояние: тот же нефрит неохотно приобрел свойства пластилина, рубин на короткое время перешел в жидкое состояние, а кварц покрылся густой сеткой мелко-ветвистых трещин. Еще можно было отметить булат – в отличие от тульской стали и железа, начинавших стремительно ржаветь, он только прибавил прочности и гибкости. Впрочем, доводить отличный клинок до крайнего предела его владелец не стал. Во-первых, просто жалко. А во-вторых… Окинув взглядом кучку покореженных оправ и уцелевших перстней, он достал из левого рукава небольшую холщовую калиточку и начал медленно закидывать в нее драгоценный лом.
«Да уж. Дьяк-казначей, конечно, ничего не скажет. Мне. А вот отцу настучит обязательно. Значит, кольца ему показывать никак нельзя. Гм, когда там у меня по плану поездка в Александровскую слободу? Как раз по ее результатам можно будет наградить ученичков золотыми да серебряными колечками единообразного вида – этаким прообразом медалей-орденов. Кстати, а действительно!.. Может, придумать какие-нибудь значки на грудь? Что-то вроде подмастерье, мастер и так далее?..»
На краткое мгновение перед глазами встала принадлежащая ему некогда звездочка с багровыми лучами, в центре которой был изображен пухлощекий мальчик с кудряшками на голове. Вечная беготня по поручениям учителей, сбор старых газет и ржавого металлолома, построения-линейки…
«Да уж. Октябренок, будь готов! Канэшна, дорогой, буду!..»
Мысленно плюнув и выкинув из головы несвоевременные воспоминания, рослый подросток тринадцати лет (а со спины можно было дать года на три-четыре постарше) поднялся на ноги. Глянул по сторонам, подметив встрепенувшуюся охрану, и, раздвигая вымахавшую до середины живота густую траву с недовольно запищавшими в ней комарами, дошел до своего неудачного проекта. После первых успехов в селекции свеклы, картошки и помидоров с подсолнечником (в сторону увеличения размеров и улучшения вкуса) Дмитрий загорелся идеей живой изгороди. Вернее, не так. Ему захотелось вывести кустарник, ветки которого были бы прочны как железо (а лучше – сталь), с длинными шипами и могучей корневой системой. Еще крайне желательно, чтобы получившийся «кустик» был хоть чуточку ядовит и рос со скоростью бамбука… Посадить такую прелесть по берегам речных переправ и поперек шляхов, по которым ходят в свои набеги крымчаки и ногаи – вот был бы им сюрприз, вот бы была «радость»!
Сших!..
Слегка качнувшись, ветка боярышника спланировала на траву, чуть-чуть задев листочками руку, уверенно и вместе с тем мягко держащую булатный клинок.
Сших-сшши!..
Еще две ветки упали вниз, после чего их погубитель внимательно освидетельствовал гладкие срезы, мысленно прикидывая – сколько времени займет геноцид кустарника у обычного степняка.
– Хм!
Ткнув пальцем в одного из охранников, Дмитрий поманил его к себе, а когда бравый воин верхом на злобно похрипывающем жеребце приблизился к внешней стороне живой ограды, приказал спешиться и прорубить себе путь внутрь. Сто ударов сердца! И то исключительно потому, что стражник орудовал саблей крайне бережно (чтобы не попортить клинок) и с основательной неторопливостью, чтобы и самому пройти, и коня провести за собой.
– Ступай.
Подождав, пока его «ассистент» займет свое прежнее место в цепочке охранников, царственный отрок дал волю чувствам, пробормотав очень неприличное ругательство. А потом его и расшифровав:
– Неудача!
Раздраженно зашипев и поглядев по сторонам, царевич закрыл глаза, успокаивая моментально встрепенувшийся источник. Впрочем, тут же передумал и разом выплеснул окрасившуюся в эмоции силу вовне, ощутив в разуме и средоточии приятную пустоту.
– Опять неудача…
Подметив, как разом встрепенулись чернокафтанники, Дмитрий слабо удивился.
«Зацепило, что ли? Шагов семьдесят будет. Нет, для меня далековато».
Впрочем, суета охранников почти сразу получила свое объяснение в виде приближающегося дробного топота копыт и слышного издалека веселого гомона родовитых недорослей, не входивших в его ближний круг, но все равно числившихся в свите наследника. По решению царственного отца, разумеется.
– Приперлись-таки!..
Надо сказать, подобное отношение к их кровиночкам заметно огорчало простой боярский и княжеский люд, который по сию пору так и не смог разгадать, почему одни свитские государю-наследнику по душе, а других он и видеть не хочет. Ладно бы кто на рожу был крив или разумом скорбен – так нет же. Все как один на лики приятственны, воспитания и происхождения отменного и готовы к любой службе хоть день и ночь напролет! На охоте (что соколиной, что псовой, что с рогатинкой – да любой!) забавиться и царственному сверстнику прислуживать, в потешных боях участвовать, скачках там и купаниях, иные развлечения приуготовлять. По девкам опять же… Кхм. Нет, ну скучно же, если в жизни одни книги, молитвы да державные заботы! Которые, кстати, тоже можно было бы разделить с холопами верными великого государя Иоанна Васильевича и его благословенного самим Вседержителем наследника.
– Придумал тоже батюшка – местом в моей свите своих бояр награждать!
Недовольно фыркнув и глянув на солнце, Дмитрий глубоко вздохнул и направился прочь из царства буйной зелени, выйдя наружу как раз сквозь новый проход. Впрочем, пройти он успел всего лишь какой-то десяток шагов, потому что бдительный сотник моментально подвел к нему игреневого кабардинца, чтобы царевич не утруждал зазря свои драгоценные ноги.
– Димитрий Иванович, подкрепишься малость? А то на пустое брюхо да в обратный путь…
Ответив легким кивком на низкие поклоны догнавшей его свиты, первенец великого князя с высоты седла оглядел небольшое костровище, особое внимание уделив покрывшейся золотистой корочкой куриной тушке, расположившейся над слабо рдеющими угольками. Подумал и отрицательно качнул головой. Какое удовольствие есть, когда тебе в рот заглядывает два десятка недорослей, соперничающих за любой знак внимания?
– Тогда, может, по дороге?
Насмешливо хмыкнув такой выдающейся заботе со стороны княжича Старицкого, сереброволосый отрок все же согласно кивнул, одновременно вспоминая, что оставил на «живой полянке» калиту с перстнями и записную книжку. Нет, они там конечно же не пропадут… Но все равно непорядок, тем более что к некоторым его вещам обычному человеку лучше было не прикасаться. К примеру, содержимое скромного с виду холщового мешочка, небрежно брошенного на белую кошму, столь отчетливо фонило его силой, что в ближайшую неделю-другую могло запросто и покалечить. Разумеется, сделать наградные перстеньки безопасным для окружающих недолго (да и несложно), но тринадцатилетнему экспериментатору было крайне любопытно, за какое время отпечаток его энергетики полностью развеется из уцелевших в оправах драгоценных (и не очень) камней.
– Димитрий Иванович?..
Отмахнувшись от дальнейших вопросов, наследник трона московского направил своего игреневого красавца к плотным зарослям боярышника и берсеня, с тем чтобы на самой границе живой изгороди ненадолго покинуть седло. В принципе, можно было заехать и так, но боевой жеребец, злой, бесстрашный и упрямый по определению, категорически не желал заходить за ее пределы. И заставлять Беляша царевич не торопился, хотя и мог. Если уж людям в пределах его тренировочной площадки быстро становилось не по себе, что тогда говорить об умных четвероногих помощниках, чувствующих природу куда тоньше двуногих друзей-хозяев?
«Интересно, куда это делись комары? Неужели мечты мои сбылись и они все разом передохли?»
Первым делом подхватив с кошмы записную книжку, Дмитрий тут же упрятал ее во внутренний карман – очередное свое «изобретение», не получившее пока большого распространения. Деньги хранили и носили в поясе, челобитные и грамотки – за пазухой или в рукавах. Ключи – опять же на поясе или за голенищем сапога…
Взз!..
– Кыш, вампир летающий!
Отогнав от лица настырно жужжащего слепня, подросток подцепил за увязанную горловину холщовый мешочек и развернулся, собираясь идти назад, но, сделав пару шагов, резко остановился, осознав в окружающем пейзаже какую-то неправильность. Быстро осмотревшись, он повторил это действо еще раз, только уже медленнее, после чего озадаченно хмыкнул:
– Интересно девки пляшут!..
Внимательно осмотрев срезанные ветки на месте нового прохода, организованного по его приказу «садоводом-любителем» в черном кафтане, Дмитрий поворошил носком сапожка желтые листья, засохшие и скукожившиеся так, будто на дворе стоял не июнь месяц, а самое малое – ноябрь. Поглядел на боярышниковую изгородь, носящую следы легкого увядания, припомнил, как он стоял и куда смотрел в тот момент, когда выплескивал раздражение…
– М-да. Чем больше я знаю, тем меньше понимаю!..

Молодая незамужняя женщина, чьи одеяния выдавали как приличествующую ее положению скромность, так и определенное богатство, перекрестилась, завершая свою молитву, глубоко вздохнула и в сопровождении своей служанки вышла под серое предрассветное небо, где еще раз перекрестилась и бросила пару монеток покрытому мелкими язвами нищему.
– Спаси тя Бог, боярыня!
Пройдя дюжину шагов, добрая христианка поддалась своему любопытству и еще раз оглядела новехонький трехглавый собор Троицы Живоначальной. Легонько улыбнулась, затем, вспомнив кое-что, неспешно двинулась на западную сторону белокаменного строения, где после недолгих поисков и увидела искомую надпись. Подошла чуть поближе и старательно начала читать, теша свое любопытство:
«Лето 7072 совершен бысть сии храм во имя Живоначальния Троицы месяца августа 15 при благоверном царе Великом князе Иване Васильевиче и всея Росии. При епископе Акакии Тферьском замышлениемъ и строением раба Божия Гавриилъ Андреевича…»
Разбирая выбитые на камне буковицы, родовитая богомолица на мгновение прервалась, с тем чтобы услышать за спиной незнакомый мужской голос:
– Тоушиньского.
Недовольно поджав губы, боярышня рода Старковых плавно обернулась, чтобы поглядеть на невежу, осмелившегося нарушить ее покой. Впрочем, недовольство почти сразу поугасло, ибо незнакомец был вполне прилично одет, зубы не скалил, да и вообще был крайне серьезен, поэтому она всего лишь изогнула в молчаливом вопросе соболиную бровь.
– Боярин Бороздин.
Одновременно с этим мужчина средних лет раскидал в стороны края небольшой тряпицы у себя на ладони, подставляя под первые солнечные лучи темный янтарь небольшого кольца.
– С просьбишкой слезной и нуждою великой до государя-наследника Димитрия Иоанновича.
Еще раз оглядев незнакомца, все-таки оказавшегося просителем, личная челядинка царевича позволила себе проявить недовольство (а нечего со спины подкрадываться!) вслух:
– Кольцу должно быть на руке болящего. Вот только ты на него не похож!
– Твоя правда, боярыня. Со мной, слава богу, все в порядке – с сестричем моим нелады.
Проследив его взгляд, Авдотья увидела богато одетого недоросля в окружении троицы боевых холопов. Юноша что-то энергично жевал, да и вообще отличался чрезмерной упитанностью (если не сказать более), а воины его не столько охраняли, сколько опекали. Приглядевшись повнимательнее, верховая челядинка едва заметно поморщилась: подбородок испачкан в чем-то жирном, из носа сопли текут, рожа вся в прыщах, пальцы пухлые, с трудом воинским незнакомые… Фу! Скосив взгляд на сопровождающую ее служанку, боярышня увидела у той на лице схожие эмоции.
– Следуйте за мной.
Не успело солнышко и наполовину выглянуть за виднокрай, как они уже дошли до княжьего терема, «потеряв» по дороге всех трех боевых холопов и не замеченную в первый раз мамку-няньку юродивого боярича.
– Стоять! Кто такие, куда?
Несмотря на грозные словеса, стражи были спокойны, вдобавок не забыли проявить должное уважение – правда, исключительно к верховой челядинке. Внимательно оглядев невзрачное кольцо, кое-как надетое на мизинец боярича (так и норовящего спрятаться за широкой дядькиной спиной), воины в черных кафтанах освободили путь, выделив гостям должное сопровождение вплоть до покоев хозяина тверского кремля.
– Сними.
Услышав короткое и вообще-то довольно обидное требование, боярин Бороздин беспрекословно ему подчинился, спокойно расставшись с оружейным поясом и вытерпев быстрый обыск.
– Дядя?..
Дернувшийся прочь от чужих рук, племянник моментально оказался на коленях и с заломленными чуть ли не до лопаток руками.
– Тихо-тихо, Егорушко!.. Вы это!..
На его довольно тихий протест внимания не обратили, деловито охлопав рыхлые телеса на предмет острого железа, недоросля с легкостью вздернули на ноги и подтолкнули вперед.
– Разговаривать с вежеством, челобитьем пустым не докучать, ближе трех шагов не подходить, резких движений не делать. Все ли понятно?
В иных обстоятельствах родовитый боярин определенно нашел бы что ответить теремной страже, в этих же просто промолчал. Хотя бы потому, что руки царевичевых охранителей постоянно лежали на рукоятях боевых ножей.
– Пойдем, Егорка.
Взяв подрагивающего губами сродственника за руку, вотчинник проследовал с ним через Прихожую прямо в Кабинет юного владетеля Тверского княжества.
– Вот они, господин мой.
Пропавшая боярышня вновь обнаружилась, но просителю было не до нее, он вовсю рассматривал своего будущего государя, сидящего за столом. Кстати, стол был довольно странного вида. На обеденный уж точно не походил…
– Кхм!
Спохватившись после намекающего покашливания стражи, боярин согнулся в долгом поясном поклоне, не забыв сподвигнуть на оный и юродивого племянничка. Господи, какая же ерунда лезет в голову в такой важный момент!..
– Говори.
– Многие лета тебе, государь-наследник!!!
Выдернув младшего родича из-за спины, куда тот по своему обыкновению намылился спрятаться, Бороздин еще разок поклонился, на сей раз не очень глубоко и долго.
– На сестрича моего, Егорку, в детстве порчу навели. На милость твою, государь-наследник, только и уповаем…
– Достаточно. Где его отец?
– Три года назад преставился, государь-наследник. Под стенами Полоцка. От стрелы.
Взгляд наследника явно стал благожелательнее.
– Оставишь племянника у меня в гостях до Ильина дня. Ступайте.
Провожая взглядом согнувшихся в благодарственных поклонах просителей, Дмитрий еще раз вгляделся в Узор сопливого дылды.
«Занятно. Это что же, прослеживается определенная схожесть с той энергетикой Федьки, что была у него до коррекции?»
Припомнив основные моменты лечения младшего брата, старший из царевичей надолго задумался, буквально гоняясь за ускользающей мыслью. Размышления настолько его захватили, что блюда утренника отчасти потеряли свой вкус, он что-то ел, что-то пил, но что именно…
«Точно!»
Машинально щелкнув пальцами, хозяин Кабинета победно улыбнулся.
«У Федора здоровых детей быть не могло, но разум все же развивался – пусть и очень медленно. А у этого детинушки с детородной функцией все в порядке, а вот личность застыла на уровне пятилетнего дитяти».
Почувствовав касание прохладного металла к правой руке, царственный отрок с легким недоумением поглядел на Авдотью. Затем на серебряный кубок, который она услужливо подсунула прямо под его ладонь.
– Господин мой?..
Машинально сжав пальцы на витой ножке, Дмитрий равнодушно пригубил питье, оказавшееся его любимым утренним травяным взваром. Затем чуть-чуть мотнул головой, окончательно вырываясь из плена глубоких размышлений, сделал еще пару бодрящих глотков и отставил кубок в сторону – на следующие шесть часов у него были довольно большие планы.
– Все вон.
Стольники вместе с посудой послушно испарились. А верховая челядинка, которую подобные распоряжения никак не касались (на то она и личная!), тихонечко села в уголок, наблюдая, как ее соколик обкладывается доброй дюжиной чернильниц с разноцветным содержимым, придирчиво осматривает оба стальных пера и перебирает набор линеек самого затейливого вида.
Бум!
Пудовая «книжечка» с короткой надписью «Травы», поблескивая бронзовыми накладками и замочком, с глухим звуком улеглась на обтянутый зеленым сукном стол, а сам автор уже пятитомного и вполне себе фундаментального труда по целебным и не очень (вплоть до обратного действия) растениям ушел в Опочивальню. Вернулся уже в простой одежде из беленого льна и незамедлительно приступил к своим важным писательским трудам. Которые, правда, несколько подзатянулись…
– Фух! Наконец-то закончил.
Услышав шумный вздох и тихие слова, Авдотья оторвалась от «Сказания о Мамаевом побоище», за чтением которого коротала наполненные ожиданием часы, тут же увидев довольную улыбку своего господина, разминающего кисти рук. Живым зеркалом отразив его хорошее настроение, она поднесла ему плошки с теплой водой, мылом и аккуратной стопочкой тряпиц: оттирать с пальцев разноцветные пятна чернил. А заодно, не удержавшись, взглянула на разворот пятого тома – вернее, на растения, весьма достоверно нарисованные на глади его больших пергаментных листов, заодно читая и очень разборчиво выведенные строчки.
«Вороний глаз четырехлистный, он же Paris guadrifolia, – травянистое растение из рода вороний глаз семейства мелантиевых, крайне ядовит…»
Еще раз поглядев на рисунок, изображавший одинокую черно-лиловую ягоду на тонком стебельке, боярышня-грамотейка молчаливо согласилась с названием. Вороний глаз и есть!
«Лютик ядовитый, он же Ranunculus sceleratus, – многолетнее травянистое растение из рода лютик семейства лютиковых, очень ядовит».
– Надо же, а выглядит как безобидная травка…
Прокомментировав нечаянно вырвавшиеся у нее слова согласным хмыканьем, царевич чуть наклонился над рукописью и пригляделся к своим трудам, проверяя, хорошо ли высохли чернила. Затем аккуратно закрыл массивную книгу, тихо щелкнув обоими замочками, и еще раз сладко потянулся – хорошо-то как!
– Прикажешь подать обед, господин мой?
– Мм?.. Да.
Подхватив на руки свое творение, тринадцатилетний писатель (и злостный плагиатор к тому же) подошел к дубовым полкам личного собрания, занимающего две совсем не маленьких стены его Кабинета.
– Вот сюда, моя хорошая.
Полюбовавшись на прекрасное зрелище пяти одинаковых с виду томов, Дмитрий не удержался и вытащил первый, дабы немного утешить внезапно прорезавшуюся ностальгию. Провел кончиками пальцев по ровным чернильным строкам начальной статьи, поименованной «Система природы», перекинув затем страницы до следующей вкладки. И еще раз.
– Философия природы. Рода растений, виды растений…
Каждая из этих «статеек» занимала относительно мало места, но была, по сути своей, отдельной книгой. И одновременно – частью трудов еще не родившегося шведского естествоиспытателя Карла Линнея. Прославившегося в середине восемнадцатого века именно благодаря своей единой системе классификации растительного и животного мира.
«Можно сказать, ценный трофей из недружественного государства. Или Швеция хоть раз да была для России верным союзником? Впрочем, какая разница…»
Вновь восстановив единство пятикнижия, Дмитрий окинул взглядом свои либерейные богатства и тяжело вздохнул – работы ему предстояло еще очень много. Например, перенести на бумагу все, что помнилось из школьного общеобразовательного курса знаний. И не просто перенести, а еще и заботливо отделить то, что ближайшие два века просто не понадобится (вроде ядерной физики или «продвинутой» биологии), разделив затем оставшееся на несколько уровней доступа. Скажем, с первого по второй класс – для ремесленных училищ царства Московского. Третий освоят те, кто проявил особое прилежание и желание учиться дальше. Знания с четвертого по восьмой класс обычной советской школы шестидесятых годов будут доступны только для студентов не существующей пока академии – благонадежным профессорам и академикам которой, в свою очередь, слегка приоткроется курс опять же обычного советского техникума.
«Охо-хо, это ж сколько бочек чернил мне придется еще извести!»
С некоторым опозданием, зато большим аппетитом (а чего, организм-то молодой, растущий!) пообедав, удельный князь Твери расслабленно откинулся на спинку стула и прикинул дальнейшие планы: поработать часик с челобитными, затем показать себя большой свите – соскучились, поди, ироды пустоголовые. Ну а перед сном можно немного погулять на свежем воздухе. Хотя какой он, к черту, свежий? То кузней пахнет, то березовым дымком из печей, или налетит вонь с кожевенных промыслов и незаметно сменится на запах конского навоза. Настоящая свежесть только за городскими стенами! Аромат луговых трав и свежескошенного сена, сырая свежесть, постоянно веющая от Волги, многообразие запахов дикого леса…
– Господин мой.
Без какого-либо раздражения вынырнув из расслабленно-умиротворенного состояния, царевич выслушал верную Авдотью и разрешающе качнул головой, предвкушающе оживившись. Новости из Тулы!..
– Долгие лета!
Переступивший порог княжеского Кабинета Богдан Бутурлин, уставший и буквально пропитавшийся дорожной пылью, первым же делом отвесил глубокий поклон. А затем, не говоря лишних слов, положил перед своим повелителем увесистый кожаный тул с бумагами.
«Так-так, что у нас здесь? Ну, это не к спеху, это тоже прочитаю завтра…»
Развернув сложенную вчетверо карту, густо покрытую разноцветными значками и линиями, Дмитрий окинул ее беглым взглядом. После чего уделил заметно большее внимание довольно коряво написанным отчетам семерых розмыслов-рудознатцев, кои с ранней весны и до середины лета проверяли все его «откровения» касательно тульских месторождений полезных ископаемых. Ну и заодно «выгуливали» своих учеников, набранных по настоятельной просьбе государя-наследника и находящихся на его же полном обеспечении, что довольно чувствительно отозвалось на его личном, далеко не резиновом кармане.
«Прекрасно!»
Свернутая карта и отчеты пропали в одном из ящиков стола. В другой ящик упала плотная и весьма основательно исписанная пачка листов с бумагами с первого металлургического завода – с ними требовалось разбираться без спешки и весьма обстоятельно. Жалобы, заявки и прошения, вопросы от бывших учеников касательно разных производственных тонкостей, кое-какая статистика… В результате этих нехитрых манипуляций перед Дмитрием остались лежать опустевший тул и грамотка, отчего-то сплющенная едва ли не в плоский блин. Судя по остаткам небольшой сургучной печати с половинкой оттиска, сие послание было от его личной ученицы Домны.
«Никак Бутурлин рискнул проявить любопытство?»
– Хм?..
– Это я локтем приложился, Димитрий Иванович. Случайно вышло…
Скользнув чувствами по эмоциям своего ближника и не обнаружив в них даже и мельчайших оттенков лжи, царевич едва заметно кивнул, милостиво принимая объяснение. Аккуратно развернул грамотку-блин, вчитался и на пару мгновений слегка прикрыл глаза.
– Я доволен тобой. Отдыхай.
Прижав правую ладонь к сердцу, весьма обрадованный заслуженной похвалой и в особенности своим успешным участием в настоящем взрослом деле (пусть и не на первых ролях), Бутурлин откланялся.
Динь-динь-динь!
На мелодичные звуки небольшого колокольчика в Кабинет тут же заглянул Мишка Салтыков. Честно говоря, секретарь из него был так себе, но за неимением лучшего… Огласив свое желание незамедлительно увидеть княжича Горбатого-Шуйского, царевич вновь подхватил письмо, в котором шестнадцатилетняя Дивеева коротенько хвалилась успехами на лекарской ниве и довольно толсто намекала, что изрядно скучает по временам своей учебы вообще и по сереброволосому учителю в частности. Который, кстати, мог бы уже и призвать свою Драгоценность обратно для дальнейшего наставления в лекарском деле.
«Ну да, из столичной Москвы да в провинциальную Тулу, где иные пациенты ее не то что ро́вней и человеком-то не считают! Какой девице это понравится? Ничего, отрицательный опыт тоже полезен».
Впрочем, самое главное в послании Домны было изложено ближе к концу, и было это главное сведениями о семье потомственных коновалов, широко известной в окрестностях тульской засечной черты. К сожалению, оная не смогла спасти четыре года назад деревеньку Бехово от визита крымских людоловов, которые в один совсем не прекрасный день все взрослое население и младенцев посекли-постреляли или сожгли вместе с избами, а часть юных мальчиков и всех пригожих девиц определили в полон… Который, в свою очередь, через два дня нагнали и отбили порубежники, частично перебив, частично рассеяв кочевников в короткой и изрядно свирепой сшибке.
«Так, Иван сын Сергиев, пятнадцать лет от роду, бывший закуп бояр Горбовых… ставший обельным холопом после женитьбы на робе год назад. Это что же, в четырнадцать лет женилка зачесалась? Видать, сильное чувство было, раз сам в полную кабалу пошел. А боярин молодец – вначале нашел, а потом и намертво привязал ценного специалиста».
Правда, в связи с тем, что Иван не успел постигнуть все тонкости родового ремесла, он все же уступал в квалификации покойным отцу и деду. Но все равно смотрелся очень даже прилично, иначе кто бы ему доверил лечение домашней скотины и боевых жеребцов? Которые признают только хозяев и всегда рады приласкать чужака копытом или оценить на вкус.
«С другой стороны, а куда ему было податься? Имущество сгорело вместе с избой, других родственников не осталось… М-да. Ладно, что там с его сестрой?»
Сестра молодого коновала по имени Аглая тоже оказалась ценным приобретением для боярина Горбова, потому что к своим одиннадцати годкам показала очень даже неплохие задатки лекарки и будущей красавицы. С некоторым опозданием сообразив о возможной двойной выгоде (такая девка и в баньке пригодится, и после боя – раны целить), тульский помещик тут же огляделся по сторонам в поисках подходящей наставницы. А после, по зрелому размышлению, и вовсе попытался пристроить девочку служанкой в недавно открытую в Туле Лекарскую избу. А что, и умений да знаний полезных нахватается, и у попов к такому учению никаких претензий не будет!.. Ну, положим, пристроить Аглаю у него вышло… А вот то, что лекарка Дивеева ссудит закупную холопку серебром, а та при свидетелях вернет свой долг благодетелю-боярину – было довольно неожиданно. И, наверное, обидно, поэтому на предложение продать травнице обельного холопа Иванца сына Сергия (разумеется, вместе с его женой) мужчина ответил хоть и сдержанно, но крайне нецензурно.
– Димитрий Иванович!..
Восемнадцатилетний княжич Горбатый-Шуйский коротко поклонился, одновременно скашивая глаза на удобный стул, но без разрешения сесть и не подумал.
– Ты, никак, губы красить начал?
– Я?..
Отправив любвеобильного Петра полюбоваться на себя в зеркало, царственный подросток со скрытой усмешкой наблюдал, как тот рукавом начал стирать мазок виноградной помады. Ох уж эти тверские модницы…
– И ведь никто даже полсловечка не сказал. Аспиды! Уж я им!..
– Довольно. Читай.
Согнув и сложив письмо так, чтобы на виду осталась лишь нижняя часть, царевич протянул его ближнику. А затем, дождавшись, пока тот одолеет невеликий текст, бросил на стол маленькую калиту, тихонечко звякнувшую новенькими копийками, и положил рядом с ней невзрачное янтарное кольцо.
– Найди этого Иванца. Выкупи. Привези ко мне.
Ох как полыхнул эмоциями потомок удельных суздальских князей! Для начала сильным раздражением и даже гневом – как так, его, наследника знатнейшего рода, посылают за каким-то там ничтожным холопом!.. Затем пришла досада с изрядной толикой обреченности. Первое – потому что по канонам родовой чести ему полагалось всеми силами откреститься от предложенного «счастья». А второе… Отказаться-то можно, вот только как это воспримет Димитрий Иванович? И так-то до дел своих допускает редко, чуть ли не награждая поручениями тех, кому по-настоящему благоволит и доверяет. Проявишь норов, а ну как из ближней свиты изгонит? Или того хуже, просто перестанет замечать?..
Впрочем, на смену досаде и обреченности довольно быстро пришла радость, когда молодой княжич наконец-то сообразил, что следующие две-три седмицы (а то и поболее) он будет сам себе хозяин и голова. Ни тебе завистливых и внимательных глаз других свитских, ни дядьки-пестуна, даже служилых людишек подле него и то самую малость будет. Свободен аки ветер! С этой позиции поручение выглядело совсем иначе. Хотя даже так сомнения и тлеющее недовольство никуда не ушли, всего лишь до времени утихнув.
– Все исполню, Димитрий Иванович.
– Перед отъездом зайди – возьмешь грамотку для Дивеевой.
Вот тут никакого недовольства не было – общаться с красивыми девицами восемнадцатилетний ловелас был готов где угодно и когда угодно.
– Ступай.
Проводив ближника нечитаемым взглядом, Дмитрий легонько вздохнул и покачал головой.
«Дело вроде простое, но отчего же мне кажется, что он и такое может запороть?»
К сожалению, из всех кандидатов на общение с тульским помещиком княжич Петр подходил больше всех. Такому родовитому просителю и отказать-то толком не получится, а уж обматерить… После такого подвига только в вольные казаки и уходить, причем всем семейством.
«Ладно, будем надеяться что Горбатый-Шуйский и Горбов все же найдут общий язык. Все же они, хе-хе, некоторым образом тезки».
Пододвинув к себе высокую горку челобитных, царевич взял в руки первую орленую бумагу, но вчитаться в ее содержимое не успел.
– Господин мой.
На стол легло колечко светлого янтаря.
– Купец гостиной сотни Акинфий слезно просится до тебя.
«Никак у купчины кто-то умирать наладился? Эх, не видать мне сегодня свежего воздуха…»

Бах!
От вздымающейся в небо перепелки брызнули в разные стороны перья и кровь, после чего она камнем полетела к земле.
– Хм!..
Горделиво подбоченившись, княжич Семен Курбский украдкой покосился по сторонам – все ли видели, все ли оценили?
Бух!
Еще одну птицу постигла скоропостижная смерть, на сей раз от твердой руки Ивана Захарьина.
– Давай!
Понятливый сокольничий выпустил из корзины сразу пятерку перепелок – прямо под частые выстрелы родовитых недорослей. Треск и грохот короткой канонады лишь придал лесным птицам дополнительных сил. И удачи – судя по тому, что трое пернатых благополучно выжили и обрели волю.
– Ха, косорукие!
– Сам такой…
– Кто в крайнюю справа после меня поцелил?!
– Мой выстрел своим выдать хочешь?..
– Ты это… на чужой каравай роток не разевай!!!
Честно говоря, пернатый «каравай» выглядел неважнецки, разорванный чуть ли не на три части попаданием рубленого куска свинца. Но уступить его ровеснику-сопернику? Да никогда!
Буфф! Буфф!
Резко замолчав, задиристые свитские внимательно пронаблюдали, как в сотне шагов от них медленно и даже как-то величаво упала прежде воткнутая в землю жердина с распяленным на ней рваным тягиляем, плотно набитым прошлогодней соломой и старыми тряпками.
Буфф!
Еще у одного чучела, кое-как изображающего степняка на коне, отлетел в сторону небольшой щит, а Василий Скопин-Шуйский, малость припоздавший со своим выстрелом, белозубо улыбнулся и с явным удовольствием погладил простецкого вида пищаль, выделанную для государя-наследника в царских мастерских Александровской слободы. Без каких-либо узоров, украшений и с прикладом необычного вида. Да что там приклад – стенки у ствола были такие тонкие, что и стрелять-то страшно: а ну как металл разорвет? То ли дело привычные самопалы: ложи всячески изукрашены, стволы из железа кованого, толстостенного, да и калибр вполне хорош – мало у кого внутрь дула большой палец не пролазит. Тяжеловаты, правда, просто так с рук не стрельнешь… Зато надежные! Особенно те, что с фитильным замком, у которого, как известно, и ломаться-то особо нечему.
Буфф!
– Смазал.
Тарх Адашев досадливо покривился:
– Все привыкнуть не могу. Прямо не пищаль – пушинка какая-то!..
– Ружье.
Слегка поклонившись своему господину, свитский тут же поправился, а Дмитрий, взвесив пятикилограммовую «пушинку» на руке, тихо хмыкнул и вытянул из небольшой сумки бумажный цилиндрик с уже отмеренным зарядом и увесистым шариком пули. Скусил верхушку, сыпанув пороха на запальную полку кремневого замка, и одним движением задвинул крышечку на полке, уберегая крупные гранулы горючего порошка от ветра и высыпания. Вытряс остальной порох в пованивающий свежим нагаром дульный срез, перевернул цилиндрик донышком вверх и вдавил его туда же, поработав затем деревянным шомполом. Тихо щелкнул курок, вставая на боевой взвод…
Буфф!
Многострадальное чучело-всадник отчетливо покачнулось, но падать и не подумало. Пропустив мимо ушей немудреные славословия Большой свиты, Дмитрий упер ружье прикладом в землю и с непонятным для окружающих выражением лица оглядел овальную мушку и исходящий легким дымком дульный срез.
«Ну и куда здесь пришпандорить штык? А главное – как?»
Собственно, крепить пока было нечего, потому что он еще не определился с самим штыком – вернее, с тем, каким именно он будет. В пользу плоского штык-ножа была его высокая универсальность: и колоть им можно, и резать, а при нужде и как инструмент вполне ничего (за отсутствием нормального, разумеется). А в пользу четырехгранного «шила» были его простота и технологичность вкупе с более высокой надежностью.
– Добрые самопалы.
Глянув на боярина Канышева, незаметно для свитских подкравшегося к месту их развлечений, царевич проследил направление его взгляда и внутренне поморщился при виде сиротливо лежащей пары седельных пистолей. Потому что это был, так сказать, «дипломный проект» одного из его самых толковых личных учеников, не без оснований претендовавшего на гордое звание токаря-станочника. И слесаря. И немного столяра. Одним словом – мастера-оружейника…
«Хрен ему, а не звание и личное клеймо! Говорил же – никакого украшательства, максимум надежности и удобства. И калибр чтобы такой же, как и у ружей. Так нет же, взыграло ретивое!..»
Меж тем, оглядев со всех сторон явно пришедшиеся по душе и руке пистолеты, боярин вопросительно глянул на сереброволосого отрока, которого не далее как этим утром изрядно погонял два часа в конном сабельном бою. А потом с полчасика и в лучном – разумеется, стрелы метали тоже из седла и на легком галопе.
– Заряжены.
Щелкнув курками, наставник сразу двух царевичей (старшего и среднего) огляделся по сторонам, выбирая достойную мишень.
– Ага!
Дуф! Дуф!
Попавший под обстрел воробей прямо с места развил неплохую скорость, вдобавок передвигаясь по сложной кривой (то есть шарахаясь от всего, что его пугало). Проводив взглядом верткую пичугу, Аким сожалеюще цыкнул зубом и выдал довольно неожиданное мнение:
– Хороши! А, Петр Лукич?
Сотник стражи государя-наследника, бдительно надзирающий за порядком вокруг своего подопечного, кинул на седельные пистоли равнодушный взгляд и буркнул, что ему-де лук попривычнее будет. Тем более что тот тише, скорострельнее и куда как дальнобойнее кургузых уродцев. Полностью согласившись со столь нелестной характеристикой, боярин Канышев все же привел и пару доводов в защиту пистолей, например, возможность резко повысить шансы на победу в поединке одного против многих. Или выбить из седла неудобного супротивника в отличном доспехе.
– Дарю.
Ленивый спор двух опытных рубак прервал царевич, без какой-либо жалости расставшийся с полуметровыми шедеврами пистолестроения. А дальнейшему его продолжению помешал один из чернокафтанников, коротко шепнувший что-то моментально насторожившемуся сотнику.
– Гхм. Димитрий Иванович. Как бы твой гость не того… ненароком… не подох.
Перекинув ружье подручнику, тут же принявшемуся его заряжать, тринадцатилетний тверской князь обернулся в сторону боярича Бороздина, вот уже две недели как благополучно излечившегося от врожденного слабоумия. На диво быстро освоившись в гостях, сей юноша начал потихоньку шалить, как бы невзначай хватая теремных челядинок за разные интересные места. Ладно бы только их, но ведь он и на верховую челядинку заглядывался – причем один раз сделал это прямо при ее господине. После чего сластолюбивому бояричу тут же прописали воинские упражнения, прикрепив аж четырех надсмотрщиков с нагайками… кхм, то есть наставников. Под их присмотром бедный Егорушка с самого раннего утра и до позднего вечера бегал, прыгал и даже ползал, махал деревянным клинком, бердышом и вполне себе настоящей рогатиной… Тупой, правда, зато с тяжеленным наконечником. А чтобы он, не дай бог, не поранился, наставники выдали ему толстый стеганый поддоспешник, крепкий шелом с наручами, а также надежнейшую кольчугу двойного плетения и тщательно следили, чтобы великовозрастное «дитятко» все это на себе носил. В результате такой заботы выматывался Егорий до того, что пару раз засыпал прямо на ходу, а фигура его, еще недавно радующая глаз своей полнотой, усохла чуть ли не вдвое. Кожа по всему телу обвисла, на руках появились первые мозоли, зато бесследно пропали многочисленные прыщи и привычка к всяческим разносолам и сладостям. А уж как бегать научился!..
– Сюда его.
Оглядев повисшего на руках у своих «наставников» боярича и оценив его крайне нездоровый вид, целитель недобро улыбнулся:
– Притворяется.
И в самом деле его гость прямо на глазах ожил и налился легким румянцем, бессмысленно лупая глазами по сторонам. Получив разрешающий кивок царственного отрока, старшина «наставников» незамедлительно продолжил тренировочный процесс.
– Пшел!..
Хлесткий удар нагайки по бедру окончательно помог молодому Бороздину принять вертикальное положение, а также напомнил, что его леность и вожделенная миска горячей пшенной каши – вещи ну абсолютно несовместимые.
– Быстрее!
Глядя на то, как молодой тверской помещик улепетывает от своего мучителя, дружно захохотали свитские государя-наследника, их почин тут же подхватила вертевшаяся невдалеке дворня, улыбнулись в бороду наблюдающий за развлечениями родовитой молодежи городовой боярин Пушнов и несколько приказных дьяков…
– Петр Лукич.
Смех ближников как отрезало, хотя остальные свитские продолжали отводить душеньку, выкрикивая вдогонку бегуну довольно обидные шутки.
– Димитрий Иванович?
Развернувшись в сторону дальнего края пустыря-стрельбища, на котором рядовой чернокафтанник с некоторой ленцой ставил синяки и шишки служилому в кафтане воротной стражи, наследник ткнул в непонятную картинку двумя перстами и удивленно изогнул правую бровь. Тихонечко кашлянув (ничего-то от царевича не скроешь!), сотник коротко пояснил:
– Сам вызвался. Мол, и ему наука, и нам польза.
Словно иллюстрируя эти слова, деревянная сабля в руках охранителя крепенько приложилась к ребрам живого «чучела», бросив того на колени. Ненадолго. Отдышавшись, служивый подхватил с земли выпавшую из ослабевших рук деревяшку и вновь изготовился к учебному бою. Для него учебному, потому что для воина в черном кафтане это было чем-то вроде веселого отдыха.
– Как звать, кто таков?
– Архипка, городовой стрелец, сирота. Родитель его вроде как в боевых холопах у кого-то из помещиков служил, да лет пять назад вместе со своим боярином и сгинул…
Постаравшись припомнить что-нибудь еще, постельничий боярин замолчал, а потом едва заметно хмыкнул:
– В сотню просился.
Позади царевича звучно фыркнул Аким Канышев, умиляясь такой наивности. Ни мастерства, ни славы воинской, рода низкого, только-только от сохи, а туда же, в постельничие стражи лезет!
– Ну и как он?
Словно отвечая на вопрос царевичева наставника, служивый вновь отправился отдыхать на землю – под неслышимые, но явно обидные смешки противника. Который, впрочем, легко уступил «чучело» подошедшему десятнику. А что, начальство тоже веселиться любит!
– Староват.
С явным сожалением (и вместе с тем одобрением) оглядев воротного стражника, в какой уже раз вздевшего себя на ноги, главный царевичев охранитель подвел черту:
– Его бы лет с пяти в обучение – тогда был бы рубака не хуже моих. А так… только в стрельцы и годен.
«Хм, а служивый-то амбициозен, упорен и терпелив. Прекрасные качества для любого исполнителя… Ладно, пороха нюхнул, свиту выгулял – пора до дому, до хаты».
Внешне все выглядело так, будто наследник разом потерял интерес к продолжению своих «пострелушек».
– Пожалуй, на сегодня довольно.
Шагая сквозь моментально возникшую суету и торопливые сборы, царевич прикинул несколько вариантов использования так удачно подвернувшегося Архипки и легонько кивнул сам себе.
– Адашев.
Княжич Скопин-Шуйский, уже примерившийся было придержать стремя для своего господина, недовольно дернул щекой и послушно отошел в сторонку, даже не пытаясь подслушать.
– Димитрий Иванович?
Долговязый Тарх глядел так, что сразу становилось понятно – что бы там ему ни приказали, умрет, но сделает.
– Возьмешь «чучело» себе в услужение.
Оставив Адашева позади, тверской князь вместе со стражей и свитой без особой спешки добрался до своей резиденции, затратив на путь всего пятнадцать минут. Шел бы один, пехом и напрямик, то и в половину этого срока уложился бы, но… Наследнику трона Московского и всея Руси полагается передвигаться только конно, только по главным улицам и в окружении приличествующей ему свиты и охраны. Иное же невместно, ибо умаляет его высокое достоинство.
«Батюшке на придворных церемониалах и вовсе шагу не дают ступить по голой земле – коврами, гобеленами да тканями дорогими путь устилают. Один стремя придержит, другой повод подаст, третий царского скакуна за уздцы ведет и попробуй откажись от этих помогальников. Сразу такие вопли начнутся о попрании вековых традиций и извечных боярских прав и привилегий!.. Тьфу!»
Впрочем, по сравнению с женской половиной царской семьи, царевичи пользовались чуть ли не полной свободой. Потому что, к примеру, при прогулках за пределами Теремного дворца им не надо было наряжаться в тяжеленное платье, ткань которого почти не сгибалась от обильной золотой вышивки и драгоценных каменьев. Не надо было цеплять на себя множество украшений. И уж точно отсутствовала необходимость скрывать от подданных лицо за полупрозрачными кисеями и общаться с окружающим миром исключительно посредством доверенных челядинок.
«Неудивительно, что сестра при каждой удобной возможности сбегает из женской половины дворца. Так. А это что за новость?!»
Остановив Уголька у красного крыльца княжеского терема, Дмитрий мельком и вполне привычно просканировал окружающих на предмет необычных или слишком сильных эмоций, после чего изрядно удивился, почувствовав исходящий от встречающей его Авдотьи сердечный интерес. Проверил еще раз, различив в ее эмоциях нотки почти незаметной влюбленности, удивился еще сильнее, только со знаком «минус» и только после этого догадался оглянуться.
«Ага. Сотник постельничей стражи, Бутурлин, городовой боярин и наставник Аким. Остальные стоят дальше. Ну и кто именно?..»
Увы, разгадать столь занятный ребус с ходу не удалось, потому что от ворот, вместе с предупреждающими криками, показались царский гонец и два его охранителя. Замызганная одежда, усталый вид и характерное выражение лица посланника молчаливо свидетельствовали об особой важности доставленных им вестей.
«Надеюсь, все живы и здоровы, и отец не приготовил мне никакого спешного поручения…»
Хрустнув алой сургучной печатью с оттиском единорога, наследник в полной тишине вчитался в содержимое небольшой грамотки, украшенной весьма узнаваемой тугрой великого государя.
– Хм!
Стянув с пальца кольцо, украшенное мелким изумрудом, удельный тверской князь кинул его гонцу, одновременно с этим вливая капельку силы в потускневшие Узоры как самого вестника, так и его охранников. Аккуратно свернул грамотку, вернул ее в тул, после чего едва заметно улыбнулся:
– Рига пала! Повелеваю устроить по сему поводу праздничное веселие!
Однако хорошее настроение государя-наследника было вызвано вовсе не окончанием войны за ливонское наследство. Тем более что это окончание было весьма условным – круль польский и король шведский наверняка имели по этому поводу свое особое мнение. Нет, просто отец посчитал его «производственную практику» вполне достаточной, в связи с чем и повелел любимому первенцу потихонечку готовиться к обратному переезду в Москву. Причем выезжать сразу, как в Тверь прибудет новый наместник.
«Скоро мелких увижу!»
Улыбнувшись еще раз, но теперь уже своим мыслям, царевич покинул седло и зашагал по ступенькам вверх.
«А все же интересно, кто тот несчастный, который умудрился похитить сердце моей служанки…»

Глава 4

Какими бы ни были погода и время года на улице, внутри малой зельеварни Аптечной избы всегда было тепло, сумрачно и тихо. Небольшие распашные оконца под самым потолком служили скорее для дополнительной вентиляции – увы, помутневшая от времени и испарений слюда крайне неохотно пропускала солнечные лучи. Так что по-настоящему помещение освещалось дюжиной толстых свечей, чей яркий живой огонь успешно разгонял по углам зыбкие тени, отражаясь множеством бликов в стеклянных поверхностях реторт, колб, мензурок и прочей аптекарской посуды…
– От блин!
Ровное журчание струйки крутого кипятка прервалось легким звяканьем и еще более крепким словом, после того как исходящий паром серебряный ковшик тихо хрустнул деревянной ручкой и едва не выплеснул свое более чем горячее содержимое на Дмитрия. Отскочив в сторонку, юный алхимик пробормотал себе под нос что-то совсем уж непотребное, после чего натянул толстые рукавички и аккуратно снял с горелки котелок с бурлящей водой.
– Вот так.
Залив пузатый кувшин до нужной отметки, царевич отставил котелок, скинул рукавички и прикоснулся к нагревшимся бокам кувшина, щедро делясь с будущим настоем своей силой, отданной вместе с пожеланием доброго здоровья. Затем перевернул большие песочные часы, запустив обратный отсчет: ровно через двадцать минут лекарство для архипастыря московского и всея Руси надо будет перелить в другую посуду, добавить еще капельку силы и убрать на склад, где оно в полной темноте и холодке дойдет до нужной кондиции.
«Так, обязательную программу откатал, теперь спецзаказ».
Открыв запертый на два замка шкаф, чьи толстые стенки и дверцы по надежности могли посоперничать с иными воротами, хозяин зельеварни оглядел пять полок, до отказа забитых ровными рядами одинаковых бутылочек, тихо вздохнул и задумался.
«Н-да, хвалясь своими особыми талантами, я как-то совсем не думал, что они окажутся востребованными… По крайней мере, так быстро».
Выставив на стол десяток компонентов сложносоставной отравы, Дмитрий первым делом подтащил высокий табурет, затем мензурки для смешивания и тару для готового продукта. Поглядел напоследок на тонкую струйку песка в стеклянном «таймере», еще раз вздохнул и принялся за дело.
«Вот уж действительно: все есть яд, и все есть лекарство. Вот это поможет при низком давлении и малокровии, подстегнет уставшее сердце».
Четыре стекляшки едва заметно убавились в содержимом, наполняя небольшой флакончик довольно изящного вида. Повязав на его узкое горлышко черную нитку, сереброволосый целитель смешал содержимое еще пяти бутылочек.
«Хорошее средство от ревматизма. Даже очень! Жаль, что даже при однократном приеме малой дозы выводится из печени и почек чуть ли не полтора месяца».
Горлышко второго флакончика обвила нитка синего цвета. Третий компонент «лекарства» сам по себе был абсолютно безвредным и почти бесполезным в лекарском деле. Но в сочетании с первыми двумя «настоечками» приводил к гарантированной смерти. Или сердце не выдержит, или печень откажет, да и от инсульта тоже зарекаться не стоит. Кто к чему предрасположен, однако.
«Интересно, о ком это батюшка решил так позаботиться? Надо бы потщательнее присмотреться к его окружению. А может, это для князя… Дуня? А она как здесь оказалась?..»
Почувствовав родственный Узор, алхимик так удивился, что невольно пролил себе на пальцы несколько густых капель. Стряхнув их на пол еще до того, как прозвучал просительно-тихий стук, Дмитрий досадливо пробормотал:
– Очень вовремя, ничего не скажешь… Да!
Услышав в голосе любимого брата тонкие обертоны недовольства, десятилетняя сестра тут же приняла вид скромного ангелочка:
– Митя, а можно к тебе?
– Димитрий Иванович?..
Десятник стражи, вставший в проеме открытой двери в аккурат позади Евдокии, взглядом и лицом вопросил – правильно ли он сделал, что пропустил царевну? Позволительно ли ей тут находиться?
– Можно.
Подождав, пока дверь закроют, старший и самый любимый братик с легкой улыбкой поинтересовался:
– Ты как сюда добралась, чудушко? Тебя же мамки-няньки еще на подходе завернуть должны были?..
Десятилетняя Евдокия, с жадным любопытством осматривая зельеварню Аптекарской избы (вернее, непонятное нагромождение стеклянных трубочек и баночек на одном из столов), честно призналась:
– А я всем сказала, что ты меня ждешь.
Вытерев руку специальной тряпочкой, брат закрыл флакончик и повязал на горлышко нитку ярко-желтого цвета.
– Так ты врушка, значит?
Поняв, что гнать ее не собираются, да и ругать за излишнюю самостоятельность тоже, царевна сделала крохотный шажок вперед и с нотками обиды заявила:
– А кто обещал со мной погулять?!
– Я обещал. После обеда.
– А я уже покушала!
Хмыкнув, брат насмешливо покосился на малолетнюю интриганку, убирая одни колбочки со стола и выставляя на него другие, потому что кроме самого яда нужно было и противоядие. Все же хорошие исполнители воли на кустах не растут, и травить их вместе с жертвой было бы слишком расточительно…
– Ну, тогда помогай. Но перед этим запомни как «Отче наш» – без моего разрешения ничего не трогать!..
Проведя короткий, но очень убедительный инструктаж по технике безопасности, царевич повязал на сестру небольшой фартучек, сунул в руки воронку и поставил перед ней пустую бутыль темно-зеленого стекла.
– Вставляй. Правильно, вот так. Теперь держи.
Буль-буль-буль!
Одной только этой помощью дело не ограничилось – сереброволосый эксплуататор подвел десятилетнего ребенка к ковчежцам с растертым в мелкий порошок содержимым, вручил Особый инструмент алхимика (с виду напоминавший обычную костяную лопаточку), мерную чашку и раскрыл книгу довольно мрачного вида на рецепте неведомо-таинственного эликсира:
– Сама разберешься?
Неуверенно кивнув, помощница вчиталась в строчки выдуманной братом новой скорописи, приобретающей в последнее время все большую и большую популярность среди приказных и купеческих писцов. Затем поискала на ковчежцах надписи, нашла и просияла довольной улыбкой:
– Да!
«Чем бы ребенок ни занимался, лишь бы не мешал и запыхался. Ну и устал, конечно…»
Гордая оказанным доверием и приобщением к таинственному (и изрядно пахучему) искусству алхимии, сестра со всем возможным прилежанием выполнила поручение, с десяток раз переспросив, уточнив и даже переделав свой ответственный труд.
– Теперь через воронку засыпаем все вот в эту бутыль.
– Апчхи!!!
Подавив улыбку, Дмитрий залил травяную смесь спиртом, энергично встряхнул, добавил капельку своей силы и плотно укупорил.
– А что я сделала?
– Снадобье для батюшки, от головной боли.
«Вернее, от похмелья!»
– Только вот не знаю, с добавлением твоих соплей сохранит ли оно свою силу… Ну-ну, не дуйся, я пошутил. Хочешь, кое-что занятное покажу?
Плеснув немного спирта в миску из белой глины, он ткнул в нее зажженной лучиной.
– Ой, вода горит!!!
Следующий фокус оказался еще зрелищнее – когда хозяин зельеварни спокойно «вымыл» руки в пламени этилового эфира. Насмешливо щелкнув сестру по кончику носа, он предложил ей попробовать самой и немедленно похвалил, когда Евдокия все же решилась на такой подвиг.
– И эта водичка тоже горит? Ай!
Довольно чувствительно шлепнув забывчивую непоседу по протянутой руке, брат молча раскупорил полулитровую колбу с серной кислотой и опустил в нее небольшую деревянную палочку. Глядя на то, как деревяшка прямо на глазах темнеет и обугливается, царевна непроизвольно поежилась.
– Понятно, почему без разрешения ничего нельзя трогать?
Отступив на пару шагов и спрятав для пущей надежности руки за спиной, притихшая Евдокия понятливо кивнула.
– Будь умницей.
Уложив яд и противоядие в небольшую шкатулку, Дмитрий быстро прибрался, скинул спецодежду, огляделся напоследок и увидел, насколько неохотно снимает великоватый ей фартучек сестра и с каким любопытством поглядывает на маленький перегонный куб.
– А это для чего?
Ополоснув руки, брат как можно более простыми и понятными словами описал основное предназначение нехитрой конструкции. А заодно рассказал о трех больших кубах, расположенных в новых амбарах Аптечного приказа – вернее, о том, как давятся от жадности дьяки и ключники Хлебного приказа, постоянно отгружая царским алхимикам отборное зерно, дрожжи, ягоду и даже мед.
– Спиритус вини, иначе винный дух… Как интересно!..
Испросив разрешения, царевна осторожно взяла в руки колбу со спиртом.
– Митя, а для чего он нужен?
– Мне – для настоек, микстур, мазей и тому подобного. В Лекарских избах им мелкие ранки прижигают, инструмент протирают. Мастера Пушечного приказа используют спирт при выделке огненного зелья – смачивают пороховую мякоть и протирают ее сквозь сито. Получаются зернышки одинакового размера, которые и горят лучше, и хранятся дольше – вроде как вместо одного года целых пятнадцать лет… Пойдем?
За дверью зельеварни их ожидали только чернокафтанные стражи, зато на выходе из приказной избы тут же встрепенулись две верховые челядинки и троица мамок-нянек, попытавшихся было подскочить к своей десятилетней госпоже.
– Не проголодалось ли солнышко наше?
– В покои пойдем, Евдокия Ивановна?
– Ой, венчик надо бы поправить!..
Самая быстрая из челядинок даже успела протянуть руки к золотому укоснику поджавшей алые губки Рюриковны, но увидела чуть задержавшегося с выходом царевича и мигом передумала – как, впрочем, и все остальные. Потому что не было способа надежнее навлечь на себя недовольство первенца великого государя, чем помешать его общению с братьями и сестрой. Впрочем… пожалуй, все же был – всего лишь умыслить недоброе на младших царевичей и царевну. Печальный опыт черкесов из свиты царицы Марии Темрюковны тому был зримым свидетельством. Более того, их проступок по сию пору сказывался на других прислужниках великой княгини: ее стольники, стремянные, рынды и прочая дальняя и очень дальняя черкесская родня – все они рано или поздно начинали хворать. От вредного московского воздуха у них сильно болела голова, ломило кости, распухали суставы… И даже благословенный Вседержителем синеглазый целитель ничего не мог с этим поделать – хворь-то он прогонял, вот только она, окаянная, раз за разом возвращалась обратно. Ох как бесилась гордая черкешенка-красавица в одеждах царицы, вынужденная смирять норов и вежливо ПРОСИТЬ пасынка снизойти к болестям своих свитских! Ах как сверкала глазами!..
– Митя.
Евдокия оглянулась на свое сопровождение, убеждаясь, что они достаточно далеко. Затем открыла рот для важного вопроса и неуверенно замялась, не зная, как выразить свое довольно-таки расплывчатое желание словами.
– А этой алхимии долго учатся?
Впрочем, старший брат понял девочку правильно – он всегда понимал ее лучше и больше, чем все остальные, вместе взятые, улавливая даже малейшие перепады настроения или любые недоговоренности.
– Среди предметов, которым я тебя учу, будет и эта наука. Немного.
– А?..
– Года через три.
– У-уу!..
Пару раз дернув брата за руку и выразив тем самым разочарование столь немыслимо долгими сроками, царевна успокоилась, заодно подстроившись под его неторопливый шаг. Замолчала, обдумывая новый вопрос, и невольно вздрогнула от резкого щелчка плетки:
– Ну-ка в сторону!
Одним из недостатков Ивановской площади Кремля было наличие на ней дьячих изб, в коих приказные служилые принимали разнообразные челобитные, и специального помоста, на котором во всеуслышание объявляли царские указы, и многие просители не упустили возможность вдоволь поглазеть на синеглазого и сереброволосого царственного отрока. А еще на этой же площади стоял каменный храм Николы Гостунского, в котором хранилась знаменитая многими чудесами и исцелениями икона святителя Николая Чудотворца. Учитывая, что этот святой покровительствовал и счастливому супружеству, совсем не удивительно, что в храм стремились попасть все родовитые женихи и невесты царства Московского и все они так же были весьма рады увидеть своего будущего государя и его сестру. Дабы потом вспоминать этот светлый день и хвастаться всем, кому только можно.
– Государь-наследник, яви милость свою и снисхождение к сирым и…
А еще на черные кафтаны охранителей государя-наследника потихонечку подтянулись паломники, добравшиеся до стольного города в надежде на исцеление мнимых и вполне реальных болячек, челобитчики Холопьего приказа и просто московские зеваки.
– Назад!
Покосившись на царевича и не увидев и малейшего желания «явить милость и снизойти», служивый со всего маху перетянул плеткой слишком настырного просителя:
– Кому сказано – прочь, холоп!!!
А потом стража и вовсе наглухо перегородила небольшой проулок, отсекая образовавшуюся толпу от первенца и дочки великого государя.
– Митя, а какой алхимии ты меня научишь?
Подождав, пока брат присядет на лавочку под полотняным навесом, царевна устроилась у него на коленях и чуть-чуть откинулась телом назад.
– Двум дюжинам взваров и настоек от разных болезней, нескольким ядам, которые очень сложно определить, противоядиям… В общем, самому необходимому для девицы царской крови.
– А?..
– Кто знает, Дуня, кого именно определит тебе в мужья батюшка и в какую чужбину ты уедешь? Глядишь, моя наука поможет кому-нибудь жизнь спасти. Суженому-ряженому твоему, например.
Фыркнув словно большой котенок, будущая невеста пробормотала что-то вроде: «Вот еще!»
«Или наоборот, поспособствует кому-нибудь уйти за грань до срока. Иногда лучше быть счастливой вдовой, чем несчастливой женой, да и недоброжелателей копить не следует. Но это я тебе попозже объясню».
Со стороны казалось, что они говорят о каких-то мелочах, причем царевич проявляет по отношению к сестре просто-таки телячьи нежности – по румяной щечке погладит, в висок поцелует, с тугой косой поиграется… Впрочем, справедливости ради надо было сказать, что Евдокия ничуть и не возражала. Да и вообще всячески тянулась к обожаемому брату, иногда чуть ли не вымогая у него улыбку и одобрительный взгляд. И то сказать, а кто еще, кроме наследника, занимался и общался с десятилетней Евдокией? У остальных братьев свои мальчишечьи забавы, батюшка вечно в делах и заботах державных. Мачеха?.. Она своей падчерицей интересовалась до крайности мало – так мало, что даже челядинки-подавальщицы и мовницы у девочки остались прежние, поверстанные в ближнюю челядь еще покойной матушкой-царицей.
– Кхм. Димитрий Иоаннович?..
Кстати, кое-какие фамильные черты начали проявляться и у десятилетней царевны – кроме явной красоты и высокого (в сравнении со сверстницами, разумеется) роста, как оказалось, она тоже весьма не любит, когда прерывают ее общение с братом. Заметив, как за пределами живой цепочки из стражей переминается с ноги на ногу один из батюшкиных стольников, Дуня тут же негодующе фыркнула и еще сильнее вцепилась тоненькими пальчиками в жесткую от золотых ниток братнину ферязь. Повернула голову, увидела, как из каменных палат Мстиславских вышел княжич Федор, и за малым не зашипела, словно большая и очень сердитая кошка.
– Ну-ну, не фырчи…
Без особой охоты ссадив с коленей возмущенно пискнувшую сестру, царевич отошел на пару шагов, после чего позволил стольнику приблизиться и выслушал его тихие слова. Вернувшись к лавочке и обняв заметно погрустневшую Евдокию, будущий государь легонько дунул в розовое ушко, отягощенное большой жемчужной сережкой.
– Уже все, да?
– А ты знаешь, зачем здесь стоит Федька Мстиславский?
Только-только разогнувшийся после почтительного поклона, тринадцатилетний княжич стоически выдержал недовольный взгляд царственной девочки.
– А затем, что у его младшей сестры Настасьи послезавтра именины и он хотел бы тебя на них пригласить.
– Да?..
Недовольство в девичьем взгляде разом сменилось подозрением. А ближник царевича после крохотной заминки склонил голову и приложил руку к сердцу, старательно показывая лицом и глазами – не просто хочет, а прямо очень-очень! Так сильно, что как бы и не помереть от огорчения, ежели откажут. Кстати, притворство наследника знатной фамилии было лишь частичным, потому что заиметь такую гостью для любого княжеского или боярского рода честь немалая. И выгода. Ежели именинница сможет свести с царевной хорошие отношения или даже стать ей близкой подружкой…
– Ты уже знаешь, что подаришь? А как нарядишься?
Евдокия слегка растерянно помотала головой, разом позабыв о своих обидах.
– Ничего, успеешь. Кстати, а ты не думала устроить у себя в покоях небольшие посиделки? Позвала бы только тех княжон и боярышень, кого хочешь видеть, похвасталась бы перед ними своими вышивками и украшениями, книжками да игрушками…
Вообще-то такие вопросы находились в полной власти великой княгини: с кем дружить, во что одеваться и чему учить падчерицу должна была определять именно она. Но, как уже говорилось, государыня Мария Темрюковна вспоминала о существовании падчерицы крайне редко – в основном тогда, когда царская семья полным составом собиралась за праздничным столом. Еще насчет гостей царевны могла решить теремная боярыня, но пожилую и изрядно дородную Воротынскую уже давно избавили от тягот дворцовой службы, а взамен так никого и не назначили.
– Н-но как же?..
Погладив окончательно растерявшуюся Дуню по голове, старший брат мягко улыбнулся:
– Я разрешаю.
Два коротких слова заключали в себе очень многое. В первую очередь ответственность перед единственным мужчиной, только и имеющим право распоряжаться на женской половине Теремного дворца, великим государем Иоанном Васильевичем, и если царственному родителю не понравится подобная самостоятельность его первенца… выговор тот получит знатный. Во вторую очередь они означали неизбежное недовольство великой княгини Марии Темрюковны. В-третьих, небольшой переполох на поварне и среди челяди царевны. Ну, и в-четвертых – целую кучу хлопот для родовитых княгинь и боярынь, между которыми неизбежно развернется тихое, но крайне жесткое соперничество. За самый красивый наряд и украшения, приятственность облика и разумность речей… И разумеется, за внимание, которого их дочки смогут добиться от хозяйки девичника.
«Ух, какой я злодей!.. Такую волну сплетен и пересудов разом запускаю, аж гордость берет».
– Пойдем.
Доведя сестру до Золотых ворот женской половины, Дмитрий отпустил заодно и княжича Мстиславского – порадовать матушку нежданной радостью и честию скорого визита царевны. Подозвал стражника, коему доверил нести небольшую шкатулочку с опасным содержимым, забрал ее и не торопясь дошагал до покоев отца.
– Батюшка?..
– А, Митька…
Правитель царства Московского был изрядно не в духе, что сильно сказалось на целостности зажатого у него в кулаке листа пергамента. Не в лучшую сторону, разумеется.
– Садись поближе. Да пес с ней, этой рухлядью, на пол сбрось! Что там у тебя?
Откинув вместо ответа крышку деревянного хранилища, сереброволосый алхимик позволил скользнуть солнечным лучам и отцовскому взгляду по округлым бокам трех изящных флакончиков и трех же небольших колб, а затем двинул шкатулку вперед. Потерев лоб, на котором уже отпечатались первые морщинки, царственный родитель задумчиво хмыкнул и как-то резко успокоился.
– Вот здесь, батюшка…
Из ферязи на свет божий вынырнул сложенный вчетверо листок бумаги и аккуратно прикрыл собой аптекарское стекло.
– …подробно расписано, как и что применять.
Небрежным касанием прикрыв шкатулку, а затем и убрав ее в недра письменного стола, Иоанн Васильевич внимательно поглядел на сына, выискивая в нем что-то, только ему самому и известное. Печально вздохнул, искренне сожалея, что своими руками лишает первенца последних крох счастливого детства… И жестко изогнул уголки губ, вспомнив причину, по которой и призвал наследника к себе:
– На-ка вот, почитай, о чем иные бояре меж собою шепчутся.
Аккуратно развернув большую грамоту, Дмитрий внимательно и очень быстро проглотил ее содержимое.
«Опять зад удельного князя Старицкого без его ведома к царскому трону примеряют? Козлы родовитые, только и знают, как своими разговорами отца провоцировать!..»
– А вот что прознатчики литовские доносят.
Прочитав довольно лаконичное послание, царевич вопросительно изогнул соболиные брови:
– Батюшка, так я же еще тогда говорил, что они не успокоятся… Не получилось достать ядом через книгу, так еще что придумают…
Еле удержавшись от свирепого оскала, московский властитель нарочито-медленными движениями огладил рыжеватую бороду и ласково улыбнулся:
– А напомни-ка мне, сыно. Что ты там для Жигимонтишки предлагал?..

Привыкшая к разноголосому шуму заседаний боярской Думы или к торжественно-помпезной атмосфере во время приемов послов, Грановитая палата невольно давила на всех, кто оказывался в ней в другие дни, – да так, что иной человек чуть ли не с порога начинал ощущать свое ничтожество. Высокие потолки и гулкие просторы большой залы, обилие золота на стенах и потолке, массивные колонны – все это несло в себе отзвук власти московских Рюриковичей. Было пронизано ею, всячески демонстрировало ее, незримо давило на волю и шею, заставляя против желания покорно склонять голову даже перед пустующим троном великого государя всей Руси…
– Ваше высочество, нельзя ли повернуть голову чуть-чуть правее? Благодарю вас.
Тем не менее венецианский художник Якопо Робусти, более известный как Тинторетто, никакого неудобства не ощущал, ибо был занят привычным и, что более важно, любимым делом. Всего год назад он соблазнился предложением владыки московитов, покинув свою прекрасную родину ради высокой цели – основать в дикой северной стране лучшую во всем цивилизованном мире школу живописи. Имени себя, разумеется. И надо сказать, что все его надежды покамест оправдывались – приняли его хорошо, разместили еще лучше, а уж количество заказов и вовсе превысило все мыслимые пределы! Настолько превысило, что Робусти даже отписался парочке знакомых художников, с которыми некогда постигал тонкое искусство живописи под началом самого Тициана Великого – все равно на несколько ближайших лет он будет занят исключительно портретами царской семьи… Оглянувшись на тихий звук шагов, Тинторетто увидел, как девятилетний инфант Теодоро с приветливой улыбкой ему кивнул, блестящим от любопытства взором рассматривая наполовину готовый семейный портрет. С должным почтением поприветствовав члена августейшей фамилии, мэтр позволил себе ответно-добродушную улыбку – все же мальчик проявлял к его творчеству неподдельный интерес, к тому же имел отличные способности к рисованию. В хорошем темпе проработав полчаса, Якопо столкнулся с необходимостью основательно пополнить запас краски на палитре. Повернулся к столику со всеми принадлежностями своего ремесла и без промедления отвесил новый поклон, причем гораздо ниже и дольше первого. Уж больно внимательно его разглядывал инфант Джованни, средний из трех сыновей государя Московии. Так внимательно, словно приценивался, как бы сподручнее ткнуть стилетом!..
– Брр!..
Побурчав себе под нос (тихо-тихо) и удивляясь столь странной привычке бесшумного передвижения, венецианец протер кисти, после чего и продолжил отточенными движениями переносить на подготовленный холст удивительно гармоничные черты лица тринадцатилетнего принца крови Деметрио. Заодно мысленно прикидывая, как же именно ему исхитриться передать чудесный и невиданный доселе цвет его волос. Цвет живого серебра! Честно говоря, в сочетании с поразительно ярко-синими глазами и временами исходящим от него ощущением мягкого покоя, наследник трона сильно походил на ангела, спустившегося в грешный мир…
– Отдай!
Рука невольно дрогнула, и оплошку тут же пришлось стирать специальной тряпочкой. Убрав лишний мазок, Якопо повел глазами в поисках источника столь звонкого голоса – им оказалась юная и весьма сердитая инфанта Эудоссия.
– Дурак!..
Как раз вызволившая из рук инфанта Джованни небольшой томик с целой кипой разноцветных закладок.
– А ты вредина книгочейная…
– Тише.
Тинторетто уже не раз становился свидетелем того, как быстро и беспрекословно младшие дети слушаются старшего принца крови. И постоянно замечал отблески искренней любви во взглядах двух мальчиков и обожание девочки, направленные на старшего брата. Довольно необычное явление для любой королевской семьи, где даже самые близкие родственники непременно интриговали друг против друга… Что же, уже сейчас можно сказать, что власть Деметрио будет крепка!..
– На сегодня всё, ваше высочество.
Маленькая инфанта тут же подскочила к принцу, выдав длинную и малопонятную фразу на родном языке. За ней к наследнику приблизился средний инфант, недовольно окликнувший младшего Феодоро, чересчур увлекшегося разглядыванием готовой едва ли наполовину картины. А когда все они собрались вокруг отцовского трона, Якопо Робусти в который уже раз отметил, сколь щедро одарила природа и Господь отпрысков великого князя Московии. И если к красоте телесной он уже несколько попривык (в этой стране вообще было крайне много красивых женщин и мужчин), то живости разума все еще не уставал поражаться. Как и высокой образованности в столь юном возрасте. К примеру, принц несколько раз беседовал с ним о нравах и обычаях Венеции, причем вопросы задавал как на испанском, так и на итальянском языках. А его братья и сестра, не имея возможности похвастаться столь чистым выговором, тем не менее прекрасно понимали сам разговор… Разумеется, если он был неспешен и не касался действительно сложных событий и вещей.
– Ваши высочества!..
Едва заметно ответив на почтительный поклон Тинторетто, Дмитрий в окружении братьев и сестры добрался до своих покоев, где верная Авдотья караулила накрытый незадолго до их прихода общий поставец. Проследив, чтобы все омыли руки и лицо, хозяин покоев проделал то же самое и начал обязательную молитву, предваряющую любое вкушение хлеба насущного:
– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь!
Последнее слово отдалось в ушах старшего царевича тихим эхом и едва заметным всплеском силы трех родственных средоточий, после чего Иван отодвинул от себя миску с гороховой похлебкой на копченостях, Федор, наоборот, отказался от пшенной каши в пользу похлебки, а десятилетняя Рюриковна впала в настороженную задумчивость, раз за разом сканируя-проверяя источником расположенные вокруг нее кушанья и питье.
– Хм!
Поглядев на братьев, сестра еще раз все хорошенько проверила и окончательно отбросила пустые сомнения, принявшись с аппетитом уплетать духмянистую, нежно-рассыпчатую кашу на меде и молоке. Затем была густая рыбная похлебка-пюре, небольшой пирожок с малиной… По зову Авдотьи целый десяток стольников проник в покои наследника, покружился-повертелся вокруг прямоугольного поставца и быстро пропал, оставив после себя полдюжины блюд с восточными сладостями и три больших кувшина. В первом был горячий ореховый сбитень, во втором медвянисто-кисловатый освежающий травяной взвар, а третий скрывал в себе дорогую диковинку из далекой Испании, густое какао на молоке. Первым, разумеется, выбирал старший из братьев…
– Взвар.
Затем средний:
– Каву!
Младший:
– Сбитень.
И наконец, сама царевна:
– Каву!..
Одновременно со словами выбора вновь проснулись родственные средоточия… С тем, чтобы через мгновение уснуть вновь. Неспешное поглощение десерта сопровождалось довольными фразами и тихими шутками, пока нежное личико Евдокии вдруг не надумало чуть побледнеть, а потом и вовсе приобрести едва заметный зеленоватый оттенок.
– Ох!..
Потеряв интерес к пахлаве и какао, десятилетняя сладкоежка быстро покинула обеденный стол, сопровождаемая сочувственными взглядами братьев. Среднего и младшего – уж они на собственном примере знали, как тянет на нужную бадейку после пропущенного в еде и питье зелья. Иван, прикончив последний кусочек халвы, не выдержал и подошел к стулу сестры, вновь пробудив свой источник. Чуть помедлил, перепроверяя, затем взял изящный серебряный кубок и сравнил его содержимое с большим кувшином – уже догадываясь, отчего оплошала Дуня. Как-никак, самого на подобном подлавливали…
– Так и знал, отрава под ободком!..
Действительно, секрет оказался простым – всего лишь слабительное, замешанное на меду, и нанесенное тонкой и почти неприметной полоской на столовое серебро.
– Очень хорошо, Иван.
Средний из царевичей польщенно улыбнулся.
– А я?!
– И ты молодец, Федя.
Подхватив с полки серо-коричневую плоскую коробочку из картона, хлебосольный брат вручил ее в цепкие руки младшенького.
– Награда тебе.
Вскрыв коробочку и обнаружив в ней ровно-одинаковые торцы чертилок, Федор счастливо рассмеялся, просто-таки не веря своим глазам.
– Сорок восемь цветов и оттенков… Беги, испробуй подарок в деле.
Вернувшиеся стольники убрали все следы обеда, всего через минуту оставив царственных братьев наедине.
– Завидую тебе, брат.
Приоткрыв оконце, Дмитрий вздохнул свежего воздуха, проследил, как двенадцатилетнее «чадушко» со всего маха упало на его ложе, и поинтересовался:
– В чем же?
– Ну как! Батюшка тебя всюду одного отпускает: в иные святые обители; на Ярославль и Рязань в прошлом году посмотрел. В Туле целых полгода провел! А в Твери и вовсе все полтора своей головой и разумением жил!.. Теперь вот в Полоцк съездишь… А я же дальше Сокольников и Лосиного острова и носу не высовывал.
– А кто с отцом по святым местам зимой катался?
Почесав живот и еще больше развалившись на зеленом покрывале, Иван огорченно отмахнулся:
– Да что там разглядишь, по пути-то? Квохчут надо мной, словно я цыпленок неразумный! Туда нельзя, сюда тоже. Даже просто проехаться по какой деревеньке, поглазеть на черный люд и это невместно достоинству царевича!
Засмеявшись, хозяин покоев искренне посочувствовал:
– Прямо стон души!
– Тебе хорошо говорить!..
– Ладно уж, замолвлю за тебя словечко батюшке, чтобы отпустил на месяц-другой к отцу Зосиме. По дороге всласть наскачешься, наохотишься, в тверском кремле пару дней поживешь да на город поглядишь. Ну и на обратном пути тоже не теряйся…
– А отпустит?
– У нашего рода особые отношения с Кирилло-Белозерской обителью – ты разве забыл?
Поерзав в нешуточном возбуждении и предвкушении, средний сын великого государя мечтательно улыбнулся. Действительно, как это он не подумал о такой возможности?..
– Настало время урока.
Иван тут же выкинул из головы все свои мечты и сел на ложе, приготовившись внимать. Однако Дмитрий не торопился показывать что-то новое, отвернувшись к окну.
– Меня радует, как далеко ты продвинулся в освоении наследия крови, брат. Твое упорство, старательность и в особенности ум. Но более всего меня радует, что я не вижу в тебе дурного жестокосердия.
Помолчав немного, наследник все же повернулся к младшему лицом:
– До этого дня я учил тебя, как стать сильнее и выносливее, справляться с болезнями и не бояться ядов… Ну и еще кое-каким полезным мелочам.
Средний из царевичей тут же покосился на нарядный полавочник, скрывавший следы его недавнего экзамена. Вспомнил, с какой легкостью пробил насквозь толстенную буковую доску. И преисполнился заслуженной гордости…
– Ай!..
– Не зазнавайся.
Потерев лоб, в который только что отвесили увесистый щелбан, Иван сосредоточился и сел ровнее – ничего-то и не скрыть от старшего!
– К сожалению, несмотря на все мои старания, твои чувства недостаточно… тонки и изощренны. Для воина и победоносного воеводы, кем кое-кто себя искренне видит в будущем, этого было бы более чем достаточно. Но для самовластного правителя – нет. Ему должно знать настроения подданных, дабы вовремя разглядеть справедливое недовольство простого люда и упредить любую крамолу и бунт среди своих бояр-князей. Поэтому с сего дня мы начнем изучать одну из граней лекарского дела под названием «гипноз», не прекращая, впрочем, и прежних твоих занятий. Ибо?..
– Нет предела совершенству, брате.
– Правильно.
Дойдя до небольшого поставца в Комнате, хозяин покоев подхватил блюдо с виноградом и яблоками, вернулся в Опочивальню, где и подсел к брату, начав потихонечку общипывать крупные темно-фиолетовые ягоды.
– Искусство гипноза – очень древнее, старше книг Ветхого Завета. Неизвестно точно, где именно оно зародилось, но уже жрецы Древнего Египта, Греции, Индии и Рима вполне уверенно им пользовались. От них оно перешло восточным знахарям и лекарям, а также и волхвам славян… которых старательно топил в воде и крови наш предок великий князь киевский Владимир Святославович, получивший за сии беспримерные труды высокое достоинство святого. В странах католического креста это умение напрочь утеряно с падением старого Рима под напором варваров, но печаль по сему поводу мы с тобой отложим на другой раз.
Со звучным хрустом вкусив плоти наливного яблока, Иван согласно покивал головой. Хоть вымри они все там, проклятые папежники, уж он по ним плакать точно не будет!
– Суть гипноза в том, что человек с сильной волей…
Выслушав пояснения и тщательно поразмыслив под внимательным взглядом тринадцатилетнего учителя, средний из братьев подвел итог:
– Получается, это как тайный ход в пределы разума, минующий охрану и крепкие стены?
– Хм, скорее как ключ к калитке в толстых и высоких крепостных воротах.
Отставив опустевшее блюдо на прикроватный поставец, старший царевич обтер пальцы, испачканные в соке виноградной лозы.
– Однако в соединении с даром нашей крови гипноз оборачивается не ключом, но тараном тяжким, коему что ворота, что стена – все без разницы. Поэтому запомни основное правило этого искусства: разум человеческий очень хрупок, и сломать его всегда проще, нежели оставить в целости. А уж собрать такие осколки в единое целое и вовсе может только Вседержитель.
Коротким молчанием завершив вступительную часть, Дмитрий перешел к конкретным указаниям:
– Итак, первое твое упражнение!..

– Пошла!
Щелк!..
Вот уже шестой день кардинал-епископ Хелма и Вармии, секретарь короля Польского, опытный теолог и одаренный дипломат терпел тяготы и лишения осенней дороги, а заодно терпеливо скучал. Надо сказать, что чувство это было Станиславу Гозию привычно и не вызывало какой-либо тоски или же упадка духа, тем более что причина, заставившая пожилого клирика бросить все свои дела и выехать в полоцкое воеводство, была очень весомой. Вернее сказать, их было ровным счетом две: во-первых, соответствующее повеление христианнейшего государя Сигизмунда Августа. А во-вторых, возможность сильно досадить великому князю Московии, если только его знатнейший вельможа и троюродный племянник князь Бельский действительно решился сменить сюзерена и отринуть византийский канон. Выгоды сие деяние сулило куда как немалые!.. Если уж кровный родственник государя северной Руси его покинет, что же говорить об остальных? Зерна вечных сомнений, злобного раздора и предательства в душах боярских наверняка дадут обильные всходы! А если и нет, то осведомленность князя в замыслах царя Ивана была такова, что сама по себе с избытком оправдывала все возможные хлопоты. Опять же, такой перебежчик наверняка знает немало интересных подробностей о гарнизонах порубежных крепостей и городов, припасах и воинской силе… Так что плата за подобную услугу в виде какого-нибудь староства в наследственное владение совсем не выглядела чрезмерной.
– Надеюсь, переговоры выйдут удачными.
От монотонного звука осеннего дождя Гозий впал в сентиментальные воспоминания. Лет семь (или уже восемь?) назад он как-то навещал по делам церкви Полоцк. Доблестная шляхта, пронырливые евреи-зерноторговцы, основательные купцы-литвины, старательные ремесленники и благочестивые горожане… Сохранилось ли все это? Да нет, вряд ли. Злобные московиты огнем и мечом прошлись по многолюдному и процветающему полоцкому воеводству, превратив его в некое подобие пустыни.
– Теперь только время и милостивое внимание короля исцелят глубокие раны этой земли.
Спутник кардинала и одновременно его слуга, подумав, что обращаются к нему, тревожно шевельнулся, но не дождавшись каких-либо слов в продолжение, вновь замер. Сам же Гозий выглянул из возка, осматривая приближающуюся заставу, и невольно нахмурился. Ибо она напомнила ему о наказании Господнем, ниспосланном за грехи человеческие – неумолимой и неизлечимой чуме! Начавшись в Швеции, эта кара божия довольно скоро перекинулась и на Данию, затем прошлась по германским княжествам, откуда ядовитой змеей вползла в благословенную Польшу. А уже из нее Бледный всадник пожаловал и в Великое княжество Литовское, весьма озаботив этим бородатых схизматиков-северян.
– Тпр-ру!
Возок резко дернулся, останавливаясь.
– Кто такие будете, откуда держите путь?
Проводив взглядом слугу, выскочившего под дождь с подорожной грамотой, Гозий немного помешкал, а потом осторожно сдвинул тяжелый бархат занавески – только для того, чтобы увидеть хмурых стрельцов с бердышами наперевес. Тем временем начальствующий над воинами дворянин выслушал служку, что-то у него переспросил, после чего с легким треском распахнул дверку возка. Внимательно оглядел путешественника, выискивая малейшие следы болезни, затем едва заметно кивнул и сквозь зубы пожелал доброго пути. Впрочем, клирик на это лишь тонко усмехнулся, ибо бессильная злость московитов его изрядно забавляла. Порыв ветра раздвинул занавески, принеся с собой запах сырости…
– Пошла!
Щелк!..
Спрятав кисти в рукавах дорожной сутаны, Гозий зябко повел плечами – возраст, проклятый возраст!.. Лет этак с десяток назад он бы и не заметил осенней слякотной хмари, а теперь вот кутается в теплую меховую накидку-полог и мечтает о кубке горячего испанского вина со специями. И о еще одной жаровне, полной рдеющих углей, чтобы сунуть ее под самый бок и наконец уже согреться!.. Ну ничего, до Полоцка уже рукой подать. Скоро, совсем скоро он покинет тряский и буквально напитавшийся сыростью возок и насладится гостеприимством скромной монашеской обители бенедиктинцев…
– В сторону, лях!
Начавший было дремать иерарх Римской католической церкви невольно вскинулся, услышав тяжкий грохот, вызванный движением большого воинского отряда. Выглянул было из оконца, резко откинулся назад и беззвучно зашептал несколько подходящих к случаю молитв, а живая река поместной конницы все текла и текла мимо потемневшей от времени повозки. Посуровели карие глаза, грозно сверкнул символ кардинальского достоинства на правой руке, но увы!.. Господь остался глух к молитвам ничтожного раба своего, призывающего громы и молнии на головы окольчуженных воев под русскими прапорами.
Щелк!..
Выбравшись из вязкого плена обочины, возок вновь затрясся по основательно разбитой множеством подкованных копыт дороге, а Станислав, откинувшись на сиденье и поплотнее укутавшись в мягкий полог, задумался о еще одной угрозе. Наследник великого князя Московии Иоанна Васильевича… Слухи о нем были самые разные, вплоть до откровенных небылиц, однако многие достойные доверия люди свидетельствовали на исповедях о его благочестии, образованности и остром уме, приверженности к молитвенным бдениям и праведной жизни… А также о воде, обретающей в руках царевича поистине чудесные свойства, и исцелении болезней всего лишь наложением рук! Понятное дело, что такие новости Римскую курию откровенно не радовали. Вот если бы подобное происходило где-то в католических странах, тогда другое дело. Но в землях ортодоксов византийского толка?.. И так-то большая часть литовских хлопов исповедует с московитами один канон и с крайней неохотой переходит в лоно единственно верного учения. Если уж быть совсем точным – из-под палки переходит. Под плетями шляхты! Одно только появление слухов о новоявленном как бы «святом» сильно уменьшило количество новых прихожан в костелах, зато православные церкви и монастыри таких трудностей явно не испытывали.
– Сто-ой! Кто такие, куда?!
Служка покинул нагретое место, прямо на ходу разворачивая подорожную грамоту:
– Бу-бу-бу… Епископ хелмский и вармийский!
– Проезжай.
Против ожидания клирика, улицы Полоцка выглядели вполне оживленными, более того, на них можно было увидеть то, что в других городах почти и не встречалось. Вроде русского боярина и литовского шляхтича, мирно обсуждающих какие-то свои дела. Или городскую стражу, в которой добрая треть была явными литвинами.
– Ваше преосвященство, ну наконец-то!!!
Обитель бенедиктинцев встретила усталого кардинала жарким очагом и простой, но сытной пищей. А также развлекла обществом Николая Сапеги – молодого, но уже вполне искушенного в разного рода интригах вельможи Великого княжества Литовского. Который, вдобавок ко всем своим несомненным достоинствам, пользовался заслуженным доверием церкви Святого Петра и иногда выполнял для нее деликатные поручения.
– Ходкевичи, князь Острожский с сыном Янушем, князья Слуцкий и Заславский, Огинские, Михал Вишневецкий…
Закончив перечислять всех тех, кто приехал увидеть наследника трона соседней державы, двадцатидвухлетний маршалок господарский отхлебнул из кубка подогретого вина и уставился на кардинала-епископа ожидающим взглядом:
– Много ли черни собралось поглядеть на княжича Дмитрия?
– Да уж порядочно! Когда тот молился в Спасо-Преображенской церкви, хлопов столько набежало, что и яблоку негде было упасть.
Увидев сомнение на лице молодого магната, Гозий мягко его приободрил, напомнив, что от Матери Святой Церкви у благочестивого католика нет и не может быть никаких тайн. Даже если очень хочется.
– Когда княжич Дмитрий вышел из церкви, он осенил толпу крестом и тут же все почувствовали…
Приблизив губы вплотную к уху кардинала, Сапега добрых пять минут изливал душу, подробно описывая все ощущения от пронизавшей его вдруг благодати.
– Сын мой, а у других шляхтичей и магнатов было что-то схожее?.. У всех?! А воду? Воду княжич не крестил?..
Получив отрицательный ответ, кардинал слегка успокоился. Но только для того, чтобы услышать о том, как юный сын Ивана Московского мимоходом излечил нескольких больных – явного слепца и девицу с парнем, страдающих от падучей.
– С кем из шляхты княжич Дмитрий общался более всего?
– Ходкевичи, Вишневецкий, Острожский.
– Что о нем говорят среди панства?
Выслушав ответ, являвшийся чем-то средним между докладом и исповедью, пожилой клирик глубоко задумался. Слишком уж много достоинств у наследника великого князя получается, и самые наихудшие из них – не по возрасту острый ум и способность делать весьма многозначительные намеки. Как жаль, что у короля Сигизмунда нет законного наследника престола! Тогда бы литовская шляхта и магнатерия не поглядывала в сторону схизматиков, прицениваясь к возможному претенденту на трон великих князей Литовских, Русских и Жмудских.
– Определенно, подобные умонастроения надо незамедлительно пресекать!
Или сделать так, чтобы они не играли какой-либо роли в будущем соединенном государстве, рекомом Речью Посполитой!.. Однако до этого было еще далеко, а следовательно, ему стоило сосредоточиться на более насущных заботах. В частности, тайной встрече с князем Бельским. Кстати, тот указал, что будет не один, поэтому…
– Вы понадобитесь мне этим вечером, сын мой.
Правильно поняв намек, маршалок господарский тут же допил вино и тихо удалился, оставляя иерарха церкви наедине с его невеселыми думами, а так же троицей братьев-бенедиктинцев, желающих исповедаться-доложиться на схожие темы. Царевич Дмитрий и его окружение; настроения среди шляхты и прочих прихожан; про то, как полоцкие хлопы снимаются с земель и уходят вслед за сманившими их русскими помещиками; еще кое-что… В общем, время до сумерек пролетело быстро, и когда доверенный слуга доложил о том, что к нему пожаловали два гостя, а вокруг обители замечены оружные люди, Станислав Гозий лишь вздохнул, укрепил дух короткой молитвой и двинулся на долгожданную встречу. По пути к нему присоединился отвратительно бодрый магнат, получивший весьма лаконичную инструкцию – слушать и запоминать.
– Князь?
В качестве ответного приветствия грузный вельможа слегка кивнул и нежно погладил оголовье сабли. Кстати, выдававшей его знатность и богатство любому, кто имел зоркие глаза, – одни только ножны, усыпанные драгоценными камнями, стоили как имение средних размеров!
– Я Станислав Гозий, епископ и личный секретарь его королевского величества Сигизмунда Августа. Он поручил мне устроить ваше… гм, наше дело.
Спутника своего кардинал представлять не стал, впрочем, и князь не торопился это делать. Вместо этого перебежчик стянул с себя плащ с глубоким капюшоном, лучше всякой повязки укрывающим лицо.
– Поди вон.
Молодой (потому что безбородый) слуга тут же вышел, а троюродный племянник государя Московии бросил плащ на лавку и уселся поверх плотной ткани.
– А ваш за моим присмотрит.
Теперь уже Сапега был вынужден покинуть комнатку, присоединившись к молчаливому плащеносцу.
– Итак. Его величеству передали ваше послание, и он склонен согласиться со всеми вашими условиями, но хотел бы знать, на что может рассчитывать взамен… В чем дело?!
Вернувшийся магнат двигался какими-то странными рывками, к тому же ведомый за руку спутником странно напружинившегося князя.
– Что?..
Почему-то голос кардиналу напрочь отказал. Попытавшись встать, он с растущим недоумением обнаружил, что и собственное тело ему полностью неподвластно. Да что за?.. Тем временем несостоявшийся перебежчик вернул на плечи плащ, как-то хищно и вместе с тем грустно улыбнулся и вышел за дверь.
– Твое полное имя и титул?
– Николай… Павлович. Рода Сапеги, герба Лис.
Покрывшийся обильной испариной от тщетных усилий подать голос или разорвать невидимые тенета, Гозий поймал взгляд польского магната и внутренне содрогнулся. Мутные, будто бы сонные глаза и полное спокойствие на молодом лице сулили ему что-то поистине страшное. Они попали в руки чернокнижника? Проклятый Бельский!!!
– Богат ли твой род?
– Да.
– Это хорошо. Ты немедленно вернешься к себе и сделаешь следущее…
Повернув укрытое капюшоном лицо в сторону клирика, колдун насмешливо хмыкнул – после чего у Станислава отказал еще и слух. Впрочем, он довольно скоро вернулся:
– …тому, кто покажет тебе этот знак.
На затянутой в перчатку (черную!) руке незнакомца, якшающегося с темными силами, сверкнуло небольшое кольцо с затейливым рисунком на ободке.
– Пока же храни наш покой.
Пару раз моргнув, магнат вернулся к нормальному виду, после чего твердым шагом покинул комнатку. Упал с головы капюшон, стек на пол темный плащ, являя свету тяжелую гриву серебряных волос и мягкую полуулыбку на красивом лице, знакомом кардиналу-епископу лишь по чужим словам и описаниям.
– Посмотри мне в глаза, Станислав Гозий…

Глава 5

В первый мартовский день московское подворье князей Старицких, обычно оживленное и полное служилыми людьми, словно вымерло – не было на нем ни помещиков, ни вечно суетливой дворни, а одни лишь плакальщицы в траурных одеяниях.
– Да на кого же ты нас поки-инул!..
Причиной тому были сороковины, справляемые по князю Владимиру Андреевичу. Умер он внезапно, во время охоты – только-только приладился с рогатинкой на матерого медведя-шатуна, как вдруг страшно побледнел, схватился за сердце и упал навзничь, за малым не попав на клык и коготь дикого зверя. Ближники, конечно, разом навалились, не дали медведю добраться до тела, вот только довезти своего господина живым до ближайшего священника им было уже не суждено… Так и отошел, без исповеди. Хорошо хоть, что пошедшие было по Москве слухи о том, что князь-де умер от страха, великий государь Иоанн Васильевич угрозой гнева своего и опалы смог пресечь. Не от страха! А от печали, тоски-кручины сердешной по угасшей в прошлом году инокине Евдокии, до пострижения бывшей матерью-княгиней Ефросиньей Старицкой.
– Да как же мы без тебя-а!..
Вообще, начало года семь тысяч семьдесят пятого от Сотворения мира для правителя северной Руси ознаменовалось тяжкими потерями – умер от нутряного жара верный любимец князь Вяземский, не уберегли себя от скоротечной чахотки несколько думных бояр… А ежели из Кирилло-Белозерской обители по тревожным вестям не успел бы вернуться в Москву наследник трона, то царь лишился бы и князя Михайлы Воротынского, и еще одного своего родича, троюродного племянника Бельского. Ох как тогда свирепствовали каты Разбойного приказа! Как пытали схваченных по подозрению в потраве государевых людей, крутили да тянули им все жилочки! И вроде бы не зря – раз уж князья Шуйские едва не познакомились с топором палача, лишь в самый последний миг вымолив себе пострижение в монахи. Нет, официально их приговорили за растрату казенного серебра и наглое воровство при строительстве засечных черт, но кто же отправляет на плаху за подобные мелочи столь родовитых вельмож? Никто. Да и Дума боярская не дала бы свое согласие на казнь без веских оснований. И уж тем более никто не отписывает за обычное лихоимство родовые вотчины в казну, а часть драгоценной утвари и меховой рухляди передает семействам покойных думных бояр. Слава богу, что великий государь Иоанн Васильевич был милосерден и отходчив и указал не трогать сыновей опальных Шуйских – они-де за отцов не в ответе. Больше того, он даже пожаловал их новыми вотчинами. За Камнем Уральским.
– Детушек сиротинушками оста-авил!..
А еще царь учинил новый Сыскной приказ и поставил во главе его думного дворянина Григория Скуратова-Бельского. Чего уж тот приказ должен сыскивать, пока никому толком было и неведомо, но судя по вопросам дознавателей и тихим шепоткам людишек московских – государственную крамолу и прямую измену. Для того и приказного боярина поставили не по родовитости, а лишь из верности исходя…
– Хватит.
Троица женщин в траурных нарядах, вроде как искренне горевавшая об невосполнимой утере кормильца-поильца, послушно замолчала при появлении нового хозяина подворья. Приняв же из его рук уговоренную плату за свои слезливые труды, дружно перекрестилась и поклонилась:
– Милостивец ты наш, да не оставит тебя своей благодатью…
– Довольно! Ступайте себе с богом.
Слегка осунувшийся и как-то резко повзрослевший, пятнадцатилетний князь Василий Владимирович Старицкий вернулся в терем, ставший непривычно пустым без всех тех приживалок и нахлебников, коих щедрой рукой и ласковым словом привечал его отец.
– Разбежались, крысы!..
– Вася?..
Оглянувшись на сестру Еуфимию, юноша молча отмахнулся: на поминальной трапезе он уже был, а соболезнования родовитых князей-бояр принял еще раньше. Довольно с него слушать вздохи и причитания мачехи Евдокии Романовны, и без того на душе тоскливо! Хотелось уткнуться в отцовское плечо, услышать его голос и, может быть, даже чуть-чуть поплакать, как в детские времена. Увы, теперь он старший в роду! Теперь именно он решает всё – за себя, четырех сестер, младшего брата и батюшкину вдову. И отвечает за себя и их жизни тоже сам.
– Эй, кто там есть? Коня мне.
Незаметная доселе дворня одним махом исполнила хозяйскую волю – звучный шлепок нагайки по лошадиному крупу, визгливо-гневное ржание жеребца, едва не сбившего мощной грудью зазевавшегося прохожего… За спиной пристроилась невеликая свита, зашумел в ушах ветер и тут же все закончилось, потому что от подворья удельных князей Старицких до Теремного дворца и пешком-то было от силы пять минут. Ну десять, если хромать как беременная утка. Любопытные взгляды дворни и постельничих сторожей, тихие и не очень шепотки придворных – как это все его бесило!
– Василий?
Внезапно замявшись, молодой князь скользнул взглядом по Комнате, только сейчас заметив личную челядинку троюродного брата. Впрочем, она тут же вышла прочь.
– Разве ты не должен пребывать в поминовении?..
Вильнув глазами по персидскому ковру, Василий негромко признался:
– Тошно мне дома, Димитрий Иванович. Давит он на меня отцовской памятью… Можно мне побыть возле тебя? Хоть малость?..
Встав из-за массивного стола, царевич подошел к родственнику, поглядел ему в глаза и неожиданно погладил по голове.
– Иные потери лечит лишь время, брат.
Затем положил руку на плечо и легонечко надавил, понуждая присесть на лавку.
– Сиди сколько хочешь. Только тихо.
Следующие часа два, или даже три, удельный князь Старицкий провел в почти полной неподвижности. Сквозь полуприкрытые глаза смотрел на то, как его царственный родич что-то пишет, разглядывал корешки многочисленных книг, слушал легкий шорох стального пера по белой глади бумаги, ощущая от всего этого удивительный покой и умиротворенность. И даже появление личной челядинки и ее грудной голос не смогли нарушить странную гармонию, хотя и пробудили легкое любопытство, после того как служанка поглядела на царевича, чуть-чуть поклонилась и отступила за дверь, пропустив в Комнату стряпчего Егория Колычева. Как этой Авдотье удается так хорошо понимать волю и желания своего господина?
– Долгие лета тебе, государь-наследник!..
Мимоходом глянув на Старицкого, мужчина с почтительным поклоном уложил перед хозяином покоев новомодный плоский замшевый тул – такие же, только выделанные из толстой грубой бумаги и с веревочными завязочками по краям, снискали немалую популярность у всех приказных дьяков царства Московского. Больно уж ладная вещица получилась!.. Тем временем будущий государь внимательно ознакомился с бумагами, недолго подумал, после чего одобрительно кивнул:
– Разрешаю. Что еще?
Вновь покосившись на родственника правящей династии, стряпчий шагнул поближе и склонился к самому уху своего повелителя, для пущей верности прикрыв губы ладонью.
– Вот как? Верные ли сведения?
– Как есть верные, государь-наследник Димитрий Иванович.
– И что же он хочет взамен? Серебра?
Вновь повторилась сценка с шепотом на ухо.
– Даже так?..
Вытянув из стопки на краю стола лист орленой бумаги, царевич Дмитрий написал алой киноварью короткое повеление для казначея, выведя напоследок подпись-тугру. В принципе, сделка выходила весьма выгодная, ибо за три небольших карманных зеркальца он получал то, о чем доселе только слышал, но ни разу не видел. То бишь книгу, написанную древними чертами и резами. Может быть. С другой стороны, если продавец злонамеренно обманул не представившегося ему покупателя, то этого купца ждет много удивительных, но крайне неприятных открытий…
– Когда управишься с этим?
– До Пасхи, государь-наследник Димитрий Иванович.
– А остальные твои заботы?
Беззвучно подсчитав все поручения своего господина, а затем и время, потребное на их выполнение, младший из братьев Колычевых уверенно заявил:
– На Успенский пост со всеми разделаюсь!..
Немного помолчав, царский первенец все той же киноварью набросал на клочке бумажного листа несколько строк. Дал их прочесть стряпчему и тут же забрал обратно:
– Она должна вступить под мою руку по своей воле. Посему – лишь уговоры и ласка. Все ли ты понял, Егорка? Тогда ступай.
Не успел уйти стряпчий, как в пределы Комнаты вступил Богдан Бутурлин и тоже с плоским тулом для бумаг. Довольно умеренно поклонился, покосившись перед этим на Старицкого, выудил из укладки пару густо исписанных листов бумаги и осторожно положил их на самый краешек стола.
– Сломали-таки, Димитрий Иванович.
Подтянув к себе отчет об испытаниях «самопала особой выделки», должного стать штатным оружием стрельцов и опричного войска (когда оно все же появится), царевич принялся медленно разбирать корявый почерк своего ближника.
– По-прежнему, пружина замка?..
Ружье получилось удивительно легким в сравнении со старыми пищалями – всего-то чуть больше пяти килограмм против прежних десяти-двенадцати. Стальной восьмигранный ствол, удобное цевье и приклад, все прочие новшества придавали грозному оружию вид этакой красивой и хрупкой игрушки – пара постельничих сторожей, привлеченных к испытаниям, поначалу даже боялись, что ствол просто-напросто разорвет прямо у них в руках!.. Пришлось привязывать «игрушки» к бревнам и несколько раз стрелять тройным зарядом пороха, убеждая чернокафтанников в крепости тонкостенного ствола. Приятные новости на этом не заканчивались: с бумажным патроном оказалась вполне достижимой цифра в пять выстрелов в мерную минуту. А из-за хорошей развесовки стреляющего агрегата вообще, и наличия мушки в частности, свинцовые шарики летели не куда-нибудь «в ту сторону», а именно в мишень. Опять же, и цена ружья приятно радовала – на целых тридцать копеек дешевле прежнего убожества с кривым стволом из железных полос и плохо остроганной палкой вместо ложи и приклада.
– Да, государь-наследник.
Увы, были и плохие моменты: и первым из них было то, что пружина кремневого замка стабильно ломалась-портилась.
«С-сволочь!»
Второй печалью являлось то, что для выделки новых ружей использовался тульский уклад, прочность которого во время морозов вызывала сильные сомнения. Металлургия на Урале была в стадии зарождения – только-только заложили необходимые рудники-шахты и наметили контур первого из пяти заводов… Короче, до первого чугуна, железа и стали там было еще далеко.
«Как вариант, можно использовать в качестве сырья шведское железо, но цена конечного продукта!.. С другой же стороны, такой стали и надо всего-то пару тонн для обеспечения учебного процесса в Александровской слободе. А будущие опричники могут покамест и с ружьями из тульского уклада побегать».
– Не так уж и дорого получается вроде?
– Димитрий Иванович?..
Очнувшись от размышлений, царевич аккуратно уложил отчет в отдельный лоток на столе и вопросительно изогнул брови – что там насчет седельных и поясных пистолей? При виде очередного шедевра каллиграфии в исполнении Бутурлина хозяин покоев отчетливо поморщился:
– Если у самого не выходит хорошо писать, найди того, кто будет это делать за тебя.
– Слушаюсь, государь-наследник!..
Учитывая тот факт, что за надежность возможного писаря отвечать будет именно Бутурлин (причем головой), не приходилось и сомневаться, что последний серьезно приналяжет на чистописание. Легкий шелест бумаги, пара минут молчания, после чего наследник трона Московского вновь поморщился:
– Опять пружины замков!..
«Кремневые дешевле и проще, колесцовые сложнее, но надежнее. М-дя, надо подумать, что можно сделать с этими чертовыми пружинами. Может, пустить на них тигельную сталь? Все одно надо расширять ее производство…»
– Всё?
В ответ дворянин старомосковского рода выложил на стол тоненькую стопочку докладов от наставников будущего Опричного войска и парочку челобитных от их бедных учеников, после чего коротко поклонился.
– Отдыхай.
После ухода ближника в покоях надолго воцарилась тишина – до тех пор, пока царевич не закончил практиковаться в испанском языке, разбирая все то, что написал ему капитан Хосе Эстебан Ласкано, старший наставник будущих командиров Опричного войска. Сей благородный идальго знал все о правильном пехотном строе, являлся отличным специалистом в деле убийства ближнего и дальнего своего, но главное – имел хорошие задатки педагога-садиста, гоняя своих подопечных без малейшей жалости и любых поблажек. В этом ему изрядно помогало умение сквернословить и богохульствовать на всех европейских языках, короткий посох, которым он совсем не стеснялся пользоваться, а также общество другого идальго по имени Франсиско Амадор Перальта. Который, в свою очередь, наставлял в воинских искусствах будущих кирасир. Кстати, этот прекрасный наездник и рубака считал ниже своего достоинства охаживать нерасторопных bastardo и cabron какой-то там простонародной палкой, используя вместо нее свой любимый палаш, к счастью, не вынимая при этом его из ножен. Также в почете у дона Франсиско были затрещины, но их он употреблял редко и исключительно по веской причине. Потому что ни на минуту не забывал, что его ученики набраны среди безземельных идальго, для которых одно дело получить по хребтине благородным клинком и совсем другое – принять кулачное «благословение», оскорбительное вне зависимости от того, насколько тяжела была провинность.
«Ну что же, все как обычно – просят еще пороха и свинца и увеличить винное довольство. На спирт, что ли, этих испанских алконавтов перевести? Или специально для них водку изобрести? Так хлипкие они по этой части, загнутся или сопьются. М-да, надо бы заехать на неделе, поглядеть на опричников».
– Господин мой.
Глянув на верную челядинку, царевич разрешающе кивнул, потому что еще до ее прихода увидел в Передней знакомые Узоры княжича Скопина-Шуйского и девицы Есфирии Колычевой, служащей Аптечного приказа.
– Долгие лета государю-наследнику Димитрию Ивановичу!..
Первым с коротким поклоном поздоровался родовитый юноша, за ним проговорила положенные славословия не очень родовитая, зато вполне пригожая девица в «свадебном» возрасте, отягощенная большим коробом из обыкновенного липового лыка.
– Показывайте.
Пока государственный алхимик Колычева ставила на стол свою ношу и снимала крышку, наследник суздальских князей шагнул к Старицкому и тихо обронил:
– Сочувствую.
Тем временем хозяин кабинета взял в руки серо-коричневый брусок непонятно чего и внимательно его осмотрел.
– С ромашкой?
– Да, мой господин.
Короткая фраза, но сколько же интересного в ней прозвучало для пятнадцатилетнего князя!.. Во-первых, царевич благоволил бойкой девице, раз позволил ей так обращаться к себе. Во-вторых, сама Есфирия явно жаждала внимания и похвалы своего… учителя? Ведь будущих государственных алхимиков наставляли в этом сложном искусстве голова Аптекарского приказа дворянин Аренд Клаузенд и лично государь-наследник Димитрий Иванович.
– Репейник и зверобой, мой господин!..
Родственник правящей династии где-то с год назад слышал побасенку о том, как две лучших ученицы царского аптекаря прямо во время занятий устроили меж собой знатную склоку – с визгом-писком, выдиранием волосьев и расцарапыванием щек. Две дюжины розог каждой утихомирили вражду, но вот причины оной так и остались тайной… Неужели соперничали за внимание царевича?
– Что показали испытания?
Тут уже встрепенулся княжич Скопин-Шуйский:
– Хорошо себя показало мыло с репейником и зверобоем, но и петрушка с ромашкой такоже…
Вслушиваясь в довольно непонятный доклад, Василий Старицкий постепенно уяснил для себя, о чем же именно идет речь, – его царственный родич повелел Аптекарскому приказу выделать средство против вшей. Полезная вещь, что ни говори!.. И для воина в долгом походе, и для простого путешественника, и даже для самого последнего пахаря. Хотя последнему, пожалуй, не по карману такое роскошество будет…
– Василий.
Троюродный брат царевича непроизвольно выпрямился, но почти сразу же понял, что обратились не к нему.
– Отправь несколько коробов с мылом на чумные кордоны – ливонские и те, что между нами и литвинами. Пусть испробуют на беженцах от Бледного всадника.
– Слушаюсь.
– Что с устроением мыловарен?
– Кирпича с известью приуготовлено с превеликим запасом, каменных дел мастера только и ждут, пока подсохнет землица, так что…
Слушая уже вполне понятный для него отчет, князь Старицкий внезапно позавидовал. Тарх Адашев вечно в разъездах и хлопотах, Скопин-Шуйский явственно учится на приказного боярина, про заботы Бутурлина он слышал своими ушами, к тому же частенько его видел в Пушкарском и Бронном приказах. Поди, со временем Богданка станет головой одного из них? Федька Мстиславский по святым местам да отдаленным монастырям ездит, для государя-наследника старые летописи выискивает, и даже Петька Горбатый-Шуйский время от времени поручения царевича исполняет. А он?.. Ни единого разу, словно рохля какая или неуч.
– Что же…
Воздух на какое-то мгновение сгустился, придавая особую весомость следующим словам:
– Я вами доволен.
Есфирия Колычева вспыхнула густым румянцем удовольствия, а вслед за ней и княжич заметно дрогнул лицом. Нечасто, ох нечасто раздавал похвалы будущий царь!
– Ступайте.
Едва дождавшись, пока Скопин-Шуйский и излишне бойкая девица покинут Комнату, удельный князь Старицкий вскочил на ноги.
– Вижу, тоска твоя ушла?
Не отвечая, Василий низко поклонился.
– Государь мой Димитрий Иванович. Прошу о милости… Дай мне дело!
Глянув на просителя с явственным удивлением, не по годам серьезный юноша легко повел рукой, в которую его служанка тут же вложила небольшой кубок с травяным взваром.
– Гм. Какое же ты дело хочешь для себя?
– Такое, чтобы!..
Старицкий замялся, мучительно подбирая нужные слова. Позволят ли ему доказать, что…
– Я не считаю тебя никчемой, Василий. Будь иначе, ты бы никогда не смог занять место близ меня.
Непроизвольно кивнув, молодой князь вновь замялся. Как же выразить царственному родичу свое искреннее желание быть нужным и полезным? Вечный сонм самых разных сомнений и тревог, неуверенность в завтрашнем дне и даже легкий страх от полной неопределенности в жизни?..
– Димитрий Иванович, я…
– И это мне ведомо.
Отпив сладковатого взвара, наследник ненадолго задумался.
– Помнится, тебе всегда нравились скакуны благородных кровей? Да и в прочих жеребцах и кобылах ты разбираешься отменно.
Вздохнув, царевич поставил опустевшую посудину на стол.
– Державе Московской очень не хватает коней. Сильных, быстроногих и выносливых потомков рыцарских дестриэ для кованой рати. Тяжеловозов для Большого наряда и судовых волоков. Неприхотливых пахарей для черносошных крестьян… Подходит ли тебе такое дело, брат мой Василий?
– Но я же никогда?..
Увидев насмешливо изогнутую бровь Дмитрия, князь резко осекся. А затем и вовсе переломился в низком поклоне:
– Благодарствую за милость явленную!
Отмахнувшись небрежным жестом, четырнадцатилетний властитель мягко продолжил:
– Поразмысли, где желаешь устроить конные заводы, какие людишки тебе для того нужны, сколько серебра и прочего надобно. После чего запиши все на бумаге и принеси ее мне. Ступай…
Отвесив несколько поклонов, воодушевленный Василий Владимирович едва не протаранил лбом дверь, а проводивший его хозяин покоев глянул через окно в подступающие сумерки, с силой потер переносицу и вздохнул:
– Слава те, господи, еще одного к делу приставил!

Когда почти полвека назад дед купца Тимофея, сына Викентия, добился высокого звания торгового гостя Суровского ряда, то первым же делом помолился за здравие великого князя Московского Василия Иоанновича. А затем указал снести свое прежнее жилище, что нанятые мастера с превеликим усердием и исполнили. Разметали по бревнышку, разломали до последнего кирпичика. Начисто! После чего на освободившемся месте поставили новый терем, краше старого и куда как удобнее и надежнее. Например, вместо сдвигающейся половицы в опочивальне, под которой хранилось самое заветное и ценное, завел себе достопочтенный предок тайную ухоронку в подполе – выложенную тесаным камнем и столь хитро упрятанную, что ежели не знать точно ее местоположения, искать можно хоть до Страшного суда. Такому хранилищу и огонь не страшен, и руки лиходейские!.. Одного только патриарх торгового рода не предусмотрел, устроив тайник размерами всего лишь чуть больше обычного сундука. Нет, деду и отцу Тимофея этого вполне хватало: серебро они хранили в больших кошелях, редкое золото – в потертой калиточке, а рядышком лежали купчие, жалованные грамоты и торговые договоры…
– Сюда заносите!..
Зато внуку в этом плане не повезло, ибо с некоторых пор серебро он начал хранить в двух небольших сундучках, а важные бумаги занимали аж три большие полки, расположенные в запирающейся на крепкие замки горнице. Разумеется, наиболее важные грамотки и золото он по-прежнему держал у себя в самом надежном месте и все чаще задумывался о новой ухоронке, но все что-то руки не доходили… Пока в один прекрасный день к нему не пожаловал Тарх Адашев с дюжиной боевых холопов, одетых как простые подручные, и парой телег, буквально заваленных самой разной тканью. В основном, конечно, льняным холстом, но были и набивной ситец, и шелка с аксамитом, и даже сверток нежно-зеленого алтабаса с весьма затейливой вышивкой, при виде которого почтенный негоциант едва не дрогнул лицом. Потому что вспомнил, какую кучу серебра самолично отмерил за драгоценное узорочье персидскому торговому гостю.
– Вот, Тимофей, разжился по случаю.
Перед мысленным взором купца пронеслись видения родового поместья, разграбленного и преданного огню лихими татями… Именно туда, в надежный каменный лабаз, он не так давно отправил часть своей полотняной казны – по прямому повелению Димитрия Ивановича, между прочим!
– Ты уж сделай милость, возьми это себе, а мне взамен копиек отсыпь. Да побольше, побольше!..
Но стоило только Тарху приблизиться вплотную, как все его веселье тут же пропало – о чем-то тихо распорядившись, он проследил, как дворня закрыла ворота и рассосалась по своим закуткам. Часть боевых холопов встала на стражу внутри терема и снаружи, а другая часть…
– Осторожнее, ироды, чуть в грязь не уронили!..
Служилые Адашева сноровисто раскидали в стороны ткань, после чего быстро, но с изрядной натугой затащили в его особенную горенку шесть сундуков и небольшой ларец.
– Пересчитать, описать, грамотку – только в руки Димитрия Ивановича. Головой отвечаешь!..
Едва слышно брякнув передаваемой связкой ключей, ближник государя-наследника облегченно вздохнул – его заботы на этом заканчивались. Выйдя на крыльцо купеческих хором, молодой мужчина довольно улыбнулся, невольно погладив поблескивающий на правой руке перстень с крупным изумрудом. Терпеливо дождался, пока его служивые вернут маскировку на место и вместе с ними убыл прочь – отмываться, отъедаться и предвкушать заслуженную награду. А вот у Тимофея, сына Викентия, все только начиналось.
– Эй, бездельники!..
Для начала он призвал дворню, распорядившись вернуть ткань на положенное ей место и отправить пустые телеги на подворье Адашевых. Затем торопливо поужинал, и наконец, отговорившись от вопросов жены срочным и важным делом, вместе со старшим сыном вновь оказался в особливой горенке. Звякнула связка ключей, буквально обжигавшая нетерпеливые руки…
– Ну-ка, помоги.
– Ох ты ж!..
Бздынь!
– Чего орешь, дурень?..
Однако наследник даже не заметил отеческой оплеухи, буквально зачарованный изобилием серебряных талеров с мелкими вкраплениями потертых акче и тестонов Людовика. Два следующих сундука хранили в себе драгоценную столовую и хозяйственную утварь и всякую мелочь вроде пуговиц-пряжек. Четвертый, самый большой, скрывал дорогое оружие с доспехами и полдюжины книг в богатых переплетах. Но стоявшая наособицу пара окованных железными полосами хранилищ, несмотря на довольно скромные размеры, была лучше всех, ибо их содержимым было только и исключительно золото!.. Полновесные дукаты Габсбургов, цехины Венецианской республики, испанские дублоны и эскудо, французские экю, итальянские скудо, османские султани и флорины и даже редкие ныне гульдены ганзейского города Любека.
Бум!..
Вздрогнув от звука захлопнувшейся крышки, наследник купца пришел в себя и уже довольно спокойно воспринял кучу перстней, цепочек и прочих драгоценностей, часть из которых была отмечена незнакомым ему гербом.
– Так, сынок. Садись-ка ты за стол и готовься писать.
Пока Елпидий доставал и раскладывал листы бумаги и перо с чернильницей, его отец коротко помолился, одновременно думая о том, что крайне необходимо устроить новый тайник. А лучше сразу два и не мешкая! Потому что держать такие богатства на втором поверхе терема было… откровенно боязно. Вздохнув от неясных предчувствий и отогнав их крестным знамением, доверенное лицо будущего государя Московского пододвинул поближе большие рычажные весы с набором гирек и присел напротив самого большого сундука.
– Готов? Ну, тогда приступим. Сабля османская, ятаганом именуемая, с рукоятью в золотой проволоке и ножнами в каменьях драгоценных – едина штука…
А за сотни верст от Москвы меж тремя знатнейшими магнатскими родами Великого княжества Литовского потихонечку назревала крупная свара, поводом которой были действия молодого графа Сапеги. Сей достойный представитель католической шляхты умудрился влезть в крупные долги, причем одновременно к Христофору Радзивиллу и подчашему литовскому Яну Кишке. В обычных условиях ему бы никто столько не одолжил, но пан Николай использовал весьма убедительный довод, отдав в заклад все свои родовые имения. Как же на таких условиях не поверить в честное слово родовитого шляхтича? Обязательно надо поверить, тем более и лихва на долг была прописана хорошая.
– Пансырь с серебряной и золотой чеканкой, да такой же шлем-ерихонка. Успеваешь ли?
– Да, батюшка.
– Смотри мне! Набедренники пластинчатые, оплечи с наручами простые…
Вот только граф по счетам платить и не собирался. Для начала он вывез в неизвестном направлении добытые обманом монеты и все что было под рукой из более-менее ценного – после чего пропал и сам. Когда до заимодавцев дошли слухи об этом, они слегка встревожились. После того как Сапегу видели подъезжающим к Риге, их тревога заметно укрепилась, и к ней добавилось сильное недоумение. Ну не может представитель столь знатного рода просто взять и сбежать от больших, но совсем не смертельных долгов, бросив РОДОВЫЕ имения! Однако двадцатидвухлетний граф все же справился, отплыв на попутном корабле в Иерусалим, а перед этим послав крайне оскорбительное послание своим кредиторам. В коем сообщал, что пожертвует неправедное золото малоимущим, а сам отринет все мирское и вступит на путь служения Господу в одной из обителей Святой земли. Сказать, что Радзивилл и Кишка удивились, значит сильно приуменьшить – они попросту были в ярости!..
– Пистоли седельные со стволами дамасковыми, всячески изукрашенные – четыре штуки. Далее… Гхм! Так, сынок, перечерти-ка книжные титлы себе в роспись.
…В общем, отец и прочие родственники молодого безумца, узнав, ЧТО он сделал, поначалу не могли поверить в случившееся. А затем и вовсе отказались признавать долги беглеца, так как его наверняка околдовали злой порчей. Вот только главы магнатских родов отчего-то не посчитали себя чернокнижниками, вместо этого они объединились, угрожая должникам королевским судом и силой оружия.
– Подсвечники литые, в треть пуда серебра каждый, пяток штук. Оглох, что ли? Елпидька, чтоб тебя!..
Покрасневший словно маков цвет, взрослый и вполне себе женатый наследник купца что-то невнятно пробормотал и закрыл последнюю из рукописей, причем как-то подозрительно быстро. Нешуточно этим заинтересовавшись, патриарх рода не поленился встать и дойти до стола, дабы самолично выяснить причину странного поведения старшего сына. Ну что сказать… выяснил, пролистав с десяток страниц и без особой спешки рассмотрев три очень четкие гравюры, многоопытный торговый гость Суровского ряда аккуратно закрыл добычу государя-наследника и задумчиво пожевал губами.
– Все же правду попы глаголют, что у папежников на словах забота о вере, а на деле сплошной разврат! Разобрал хоть, как она кличется?
– «Позы» Аретино, батюшка.
– Тьфу ты, экая пакость!..
Подхватив стопку увесистых книг, Тимофей Викентьевич хотел было со всего маху бросить ее в сундук, но вовремя одумался, уложив фолианты аккуратной стопочкой.
– Записал про подсвечники? Тогда далее: чаша для омовения из серебра черненого, весом в полпуда. Кубки с чеканкой и ножкой крученой, изнутри золоченые…
Когда отец с сыном закончили разбирать, пересчитывать и взвешивать содержимое четырех сундуков и одного ларца, на улице уже стояла глубокая ночь – вернее, очень раннее утро.
– Ох, грехи мои тяжкие!.. Все, хватит с нас на сегодня.
Наследник гостя торгового тут же зевнул со всей широты русской души (то есть едва не вывихнув челюсть) и почесал подбородок сквозь маленькую пока еще бороду. Поглядел на пальцы в свежих чернильных пятнах, досадливо скривился…
– И то верно, батюшка.
Скрипнула толстая дверь, выпуская из горенки хозяев, звякнули-щелкнули крепкие замки, после чего старый и молодой купцы разошлись вкушать заслуженный отдых. Но если Елпидий, завалившись под бочок к своей ладушке, сразу же провалился в сон, то его отец еще некоторое время ворочался на семейном ложе, обдумывая самые срочные дела:
– Одну ухоронку под бочками с капустой устроить, а вторую – прямо посередке подпола. Пущай на виду будет – то даже лучше, никто и не додумается…
Погрузневшая, но все еще любимая жена, встрепенувшаяся было при звуках мужнина голоса, сладко зевнула и опять прикрыла глаза, сонно пробормотав напоследок:
– Все-то ты в трудах да заботах, Тимошенька!..

Пятнадцатого мая, когда жаркие солнечные лучи окончательно выжгли последние следы апрельской слякоти, в закрытой от посторонних части Александровской слободы приключилось незаметное для непосвященных, но вместе с тем очень важное событие, именуемое «экзаменом на разряд». Мерно ходили по кругу лошади, запряженные в ворот, шелестели и поскрипывали приводные ремни, чирикали птички и царила безмятежная погода. Снаружи. А вот внутри большого кирпичного амбара, похожего на жилой дом из-за широких окон, второй день царило напряженное внимание, сосредоточенность и множество звуков обрабатываемого металла. Его сверлили, точили, фрезеровали и шаркали по нему самыми разными напильниками. Шлифовали-полировали, бережно постукивали небольшими бронзовыми молоточками и жестоко били большим молотом, с помощью зубила разделяя на куски. Пару-тройку раз тяжко бухал вырубной пресс, стоящий в дальнем углу цеха на отдельном фундаменте, заглушая противный звук работающего точила…
– Учитель, мы закончили!
На возглас, преисполненный неподдельного почтения и скрытой надежды, откликнулся сам государь-наследник Димитрий Иоаннович, отложив по такому случаю малую мисочку с изюмом. Подошел, заложив руки за спину, осмотрел-оценил, после чего милостиво повелел:
– Ждите.
Минут через десять раздался новый голос, извещающий об окончании подготовительных работ, затем еще и еще, пока все соискатели гордого звания «слесарь-станочник» не завершили первую часть своего экзамена.
– Все ли поставили свои клейма?
Честно говоря, подобного знака отличия пока никто не заслужил. Поэтому и клейма были всего лишь номерные, а не именные.
– Сложить все в короба и перемешать.
Когда и это было исполнено, четырнадцатилетний наставник вызвал первого соискателя:
– Матвейка. Пистоль с колесцовым замком.
Слегка побледнев, ученик прошелся вдоль ряда коробов, вытягивая из них сделанные чужими руками детали своей «дипломной работы». Конечно, все они должны быть одинаковыми и легко взаимозаменяемыми – четыре года к тому приучали, буквально вдалбливая в голову новую науку. Но вдруг?..
– Демьянка. Ружье с кремневым замком.
Расплывшись в неконтролируемой улыбке, претендент заторопился к коробам.
– Не перебирать!
Замешкавшийся в трудном выборе Матвей тут же цапнул самую близкую к нему железяку, после чего вывалил все добытое на свой верстак.
– Яков. Двуствольная пистоль с кремневым замком…
В общем, спустя довольно короткое время работа кипела. Царевич же, расставив наблюдателей из своей стражи, прихватил изюм и вышел прочь, потому что кроме оружейников он экзаменовал недорослей и в других цехах. Не всем ведь быть оружейниками? Кому-то по душе хитроумные запоры, другим – самый разный инструмент, третьи нашли себя в доспешном деле. Или в производстве станков – над этим стратегическим направлением у Дмитрия трудилось уже целых трое помощников. Кроме того, ему очень сильно хотелось обзавестись собственным часовым производством, но все что-то не срасталось. На Руси таких мастеров не водилось, а хороший часовщик из германских княжеств или швейцарских кантонов цену себе знал и куда-то там ехать не собирался, тем более к ортодоксам византийского толка. И уж тем более не собирался никого учить семейному делу.
«Я бы точно уговорил, но кто меня отпустит?»
– Все ли поставили клейма? Сложить детали в короба и перемешать.
Очередной десяток недорослей застыл в напряжении.
– Андрейка. Механический коловорот.
Подающий большие надежды инструментальщик солидно кивнул и торопливой рысью побежал вдоль коробов с заготовками.
– Вавила. Накладной замок второго типа…
Раздав задания, наследник престола Московского заглянул к остальным ученикам, без особой спешки отобедал, с часок подремал, затем позвенел клинками с Акимом Канышевым… В общем, времени у экзаменуемых было предостаточно. Поэтому, когда он соизволил вернуться в первый цех, его глазам открылась довольно радостная картина из восьми ружей и семи пистолей, аккуратно разложенных на одном из сборочных верстаков и слегка пованивающих свежим пороховым нагаром. А также сотника его собственной стражи, ласкающего взглядом новехонькое, и что немаловажно – абсолютно одинаковое оружие.
– Петр Лукич.
Главный охранитель первенца великого государя тут же выкинул из головы лишние мысли и легонько поклонился.
– Спытали со всем усердием, государь-наследник: с вытянутой руки оземь кидали, свиную тушу прикладом крепко били да штыком кололи, тройным зарядом палили.
Вообще-то подобные строгости были необязательны, так как весь огнестрел в Александровской слободе выделывался по загодя утвержденным и хорошо испытанным образцам, над которыми как только ни измывались, а лекала, шаблоны и прочие эталонные мерки для производства вышли из рук самого́ царственного учителя.
– Добрые самопалы вышли. Вот только на одном из них…
Без пяти минут мастера-оружейники вдруг позабыли, как дышать, ожидая приговора. Кому из них не повезло? Кто еще год будет ждать следующего экзамена?..
– Кремень негодный оказался, треснул.
От слитного выдоха по цеху пролетел настоящий ветерок. А Михаил Салтыков, держащий в руках накрытое тряпицей блюдо, не удержался и фыркнул, замаскировав смешок тихим кашлем – уж больно смешно гляделось произошедшее.
– Матвейка.
Распихав сотоварищей по нелегкой учебе в стороны, жилистый юноша вытянулся перед своим учителем, замирая от сладкого ужаса.
– Ты с честью выдержал обучение и экзамен.
Одновременно с этими словами подручник царевича сдернул тряпицу с блюда в своих руках, открывая взглядам пятнадцать небольших серебряных колец-печаток.
– Прими же знак своего нового достоинства, слесарь-станочник Матвей, сын Павлов.
Зажав в кулаке награду, третий сын одного из служивых Пушечного приказа отвесил земной поклон (всего один, а не полсотни – его насчет этого строго предупредили) и на подгибающихся ногах отошел в сторонку. Разжал пальцы, вглядываясь в изображение на печатке, и невольно дрогнул губами – две скрещенные пистоли на фоне шестерни. Теперь он подмастерье!..
– Демьянка.
Пока приятель новоявленного слесаря торопился за признанием своих заслуг, Матвей выбирал палец, на котором будет красоваться его перстень.
– Ты с честью выдержал обучение и экзамен, а посему…
Решившись, он надел теплый ободок на средний палец десницы и замер, наслаждаясь приятной тяжестью. Всё теперь будет иначе, всё: начнут платить за работу, он сможет сам навещать родных и близких, заработать на свою избу. Да и о сватовстве самое время помыслить!..
– Слушать!
Вздрогнув, восемнадцатилетний подмастерье с изрядным удивлением обнаружил, что пропустил почти все награждение. Почти, потому что на том месте, где еще недавно была толпа, все же остался один паренек. Угрюмый молчун, осиротевший после одного из московских пожаров и взятый в обучение чуть ли не прямо с улицы – он первым приходил в цех и покидал его последним, отдаваясь учебе телом и душой.
– Ивашка.
А совсем недавно он взял и отличился – тем, что выделал наставнику пистоль. И не ту, которая положена, а по своему разумению, собрав ее из испорченных деталей. Говорили, что учитель при виде подношения только поморщился и тут же его выкинул… а, нет, вроде бы отдал в дар одному из своих охранителей. Неужели и в этот раз чем-то провинился?
– Во время обучения ты очень хорошо показал себя.
В этот момент все разом подметили, как царевичев подручник убрал опустевшее блюдо прочь.
– Правильно ли я помню, что родитель твой держал место в Калашном ряду?
Подумав, что это сказано в упрек, последний из экзаменуемых судорожно кивнул, не в силах протолкнуть ответ сквозь высохшее горло.
– Что же. Прими из рук моих имя рода своего и знак отличия… мастер-оружейник Иван Калашников.
Видя, что бывший ученик не торопится принимать золотой перстень-печатку, явственно ошалев от свалившейся на него великой чести, подручник государя-наследника выразительно кашлянул. Затем еще раз. После чего с поклоном принял из рук господина небольшое кольцо и надел на безвольную руку новоявленного мастера, заодно оттянув его немного в сторонку и тихонечко пробормотав что-то вроде: «Прямо беда с этой деревенщиной!..»
Меж тем царевич, обозрев согнутые в глубоких поклонах спины, милостиво кивнул и вышел прочь – ученики в других цехах тоже ждали его признания-похвалы. Ну и, разумеется, вожделенного кольца подмастерья с соответствующим рисунком-оттиском. Замочники получат на печатку оттиск двух скрещенных ключиков на фоне шестерни, доспешники – щит, инструментальщики – пару изящных молоточков. А трех будущих создателей станков, еще не завершивших своего обучения, ждут золотые перстни с двойной шестерней…
«Года через два ждут, не раньше».
Глянув на багровый диск солнца, до половины ушедший за горизонт, Дмитрий прикинул, когда освободится, и глубоко вздохнул. И кто только сказал, что жизнь правителей – один сплошной праздник?..

Глава 6

– Быстрее, свиньи!!!
Гортанные переговоры, дробный топот неподкованных копыт, кислый запах конского пота и немытого тела… А также тихий плач и стоны, время от времени прерываемые хлесткими ударами нагаек.
– Ах ты сын осла и курицы! Спотыкаться вздумал?! Н-на!
Сш-шлеп!!!
Пока храбрые воины ногайского племенного вождя Еналея Табан-мурзы с превеликим усердием подгоняли честно захваченный ясырь – их повелитель был занят невеселыми размышлениями. Трудно, ох трудно стало брать достойную его сабли добычу на Московии! Презренные гяуры чем дальше, тем больше портили своими рвами-насыпями и засечными чертами старые, годами нахоженные пути, к тому же их порубежники заметно увеличились в числе и стали гораздо злее на сечу. Только в памяти и остались те благословенные времена, когда пара сотен гордых сынов степей хитрыми петлями водила за собой русские полки, а остальные разбивались на полусотни и десятки и спокойно занимались привычным делом.
Щелк. Сш-шлеп!
Увы! На смену прежнему приволью пришла железная стена поместных полков, вышки с сигнальными огнями (чуть ли не в каждой деревеньке понастроили!) и ловчая сеть из полусотен окольчуженной конницы. Стоило только гостям незваным чуть замешкаться или даже остановиться на одном месте…
– Повелитель.
Встрепенувшись, мурза выслушал гонца и довольно оскалился, радуясь тому, что путь впереди был чист и спокоен. Более того, его племянник Багаутдин смог не только обмануть-отвлечь порубежников, но и пройтись по двум небольшим деревенькам. Что же, ясыря никогда не бывает много!.. Позабыв прежние тревоги, Еналей прикинул, как скоро он вдохнет запах степного ковыля, затем остановил своего ахалтекинца и небрежно приказал почтительно внимавшему гонцу:
– Тц. Передай Багаутдину – я доволен.
Радуя взор степного владыки, тянулись длинные вереницы крепких подростков и молодых мужчин, коих ждала разнообразная тяжелая работа – ну или однообразная на плохо оструганных лавках тяжелых галер. Невдалеке скрипели колесами повозки с юными мальчиками, на которых в Османской империи всегда был отменный спрос – ведь из них, при должном умении и подходе, получались отличные воины и сильные слуги. Но наиболее ценный и дорогой товар ехал впереди, под дополнительной охраной. Юные невинные девы! Нежные ликом, упругие телом, сладкие лоном… Самые красивые из славянок на рынках Кафы стоили наравне со скакуном арабских кровей! Да и те, что поплоше, все равно приносили немало серебра в пояса удачливых воинов-добытчиков.
Щелк!..
– Шевелись, шакал!
Впрочем, торговцы живым товаром тоже не оставались внакладе, продавая светловолосых гурий в османские гаремы за полновесные золотые цехины, и многие, очень многие из рабынь в неволе жили лучше, чем на свободе. Взять хотя бы покойную хасеки Хюррем Султан. Каких высот она достигла, какой власти добилась! А ведь начала свой путь именно с невольничьего рынка, и звали ее тогда Анастасией Лисовской.
– Повелитель!!!
Племенной вождь и сам прекрасно понял, в чем дело, только глухой не услышал бы тяжкий гул множества подкованных копыт, слитный боевой клич урусов и вопли застигнутых врасплох воинов.
– Р-ра!!!
Слишком поздно скомандовал Еналей бросать ясырь и прорываться. Слишком поздно понял, что порубежников не жалкая сотня-полторы, а самое малое – пара тысяч.
– Уходим!!!
Мурза с жалкими остатками прежней воинской силы все же смог выдраться из тесного ада сабельной сшибки, с ходу выбрав единственно возможное направление прорыва – не в родную степь, а обратно в земли урусов. Все, что стояло между ним и волей, так это всего лишь семь десятков всадников в черненых бахтерцах…
– Вперед, собачьи дети!..
С боков по ногаям хлестнул колючий дождь тяжелых стрел, насквозь прошибающих легкие щиты с тягиляями, в загривок вцепились осатаневшие от крови порубежники, но близкое, такое близкое избавление… растаяло в клубах порохового дыма, когда в них разрядили двуствольные седельные пистоли, а выживших радушно приняли на длинные пики. Самого Табан-мурзу пощадили, как, впрочем, и дюжину его родичей в дорогих доспехах – их всего лишь ошеломили и выбили из седел, после чего гордые потомки Золотой Орды доподлинно выяснили, как чувствуется чужой сапог, а затем и аркан на своей шее. Познакомились они и с русской плеткой, впрочем, знакомство это было сильно ослаблено добрыми кольчугами и юшманами.
– Пшел, стервь!
То, чего не смог достичь вольный степной вождь, с легкостью получилось у плененного – всадники в черненых бахтерцах сами уступали ему дорогу. Позволяя без малейших помех бежать за хвостом чужого коня и скрипеть зубами при виде того, как урусы деловито добивают и обдирают умирающих нукеров, а тех, кому посчастливилось сдаться в плен, увязывают в длинные и неприятно знакомые вереницы ясыря. Уводили в сторону табун заводных лошадей, ловили меринов с опустевшими седлами, одуревших от запаха свежепролитой крови всадников… Разгром вышел полным.
– Я ему стрелу прямо в глаз вогнал! Видели?!
– Видели, верим. Угомонись уже, Богданка.
– Это не бой, это какая-то загонная охота получилась!..
– А ты никак Мамаева побоища восхотел?..
Оглядев молодых княжат и бояричей, ожидаемо встретивших его обидными смешками, вождь повернулся в сторону умудренных опытом и сединами мужей, приготовившись торговаться с ними о выкупе за себя и выживших родичей. И каково же было его удивление, когда один из юнцов начал говорить поперед взрослых, а те как-то выжидающе молчали:
– Сколько людоловов ты вел за собой?
Все еще не отошедший от горячки боя и последовавшего за ним унижения, мурза презрительно ощерился и сплюнул, тут же дернувшись в сторону, когда боевой жеребец за малым не вцепился прямо в лицо.
– Сколько?
Щелк!
Длинный кнут с граненым жалом на конце саданул по пластинам юшмана с поистине нечеловеческой силой, согнув Еналея в мучительном кашле. Следующий удар и вовсе сбил с ног, разодрав штаны и добротные сапоги до самого мяса и едва не сведя в беспамятство огнем режущей боли. Но пугало даже не это, а мягкая полуулыбка юного предводителя урусов и дурные глаза его кабардинца, явно примеривающегося зубами и копытами к человеческой плоти.
– Семь сотен… И еще три десятка.
Услышав то, что хотел, юноша тут же потерял интерес к скукожившемуся на земле степняку, направив злобно похрапывающего жеребца в сторону бывших полоняников. Сбившиеся во время скоротечного боя в одну большую кучу, только-только поверившие в избавление от горькой доли невольников, парни и мужчины истово молились, горячо благодаря тех, кто взрезал их веревочные путы. Девицы через одну бессвязно рыдали или радостно голосили, ну а мальчики… они больше всего напоминали нахохлившихся воробушков – насмерть перепуганные пленением, оглушенные смертью родителей, мальчики просто боялись покинуть ставшие в какой-то мере привычными повозки. Спешившись у одной из них, царевич Димитрий присел на бортик и добродушно улыбнулся сероглазому малышу.
– Держи.
Шестилетнее дитя вцепилось в великоватую для него рукоять боевого ножа так, что стало ясно – обратно забрать не получится.
– Как тебя звать?
– Вихорка.
Погладив непослушные прядки волос, первенец великого государя мимоходом глянул на княжича Мстиславского и пошел далее, уже не видя того, как его ближник прямо с седла подхватил успокоившегося малыша и посадил перед собой.
– Ну что, Вихорка, умеешь конем править? Устраивайся поудобнее, да берись шуйцей за повод.
Остальная свита на это только переглянулась, причем с хорошо скрываемой завистью. Опять Федька их обскакал! Хоть они и не знали, зачем их господин отбирает для себя худородных мальцов и юниц, но участвовать в этом все одно желали, как и во всех прочих делах и заботах государя-наследника. Потому как если не будут участвовать они, значит, найдется кто-нибудь другой, а пускать лишнего в тесный круг Малой свиты никому из родовитых юношей не хотелось. Самим места мало!!!
– Как тебя звать, девица?
– Хорошава…
Ойкнув, недавняя полонянка залилась испуганным румянцем, наверняка костеря себя разными словами за то, что назвалась языческим именем. А царевич, почитаемый многими чуть ли не за святого (а то и без всяких «чуть»), оглядев выпирающие сквозь тонкую и слегка подранную поневу стати рыжеволосой девицы, выразительно хмыкнул:
– Вижу, что хороша. Во Христе тебя как нарекли?
– Леонилой поп окрестил.
Те из девушек, что были поблизости, внимательно прислушивались к немудреной беседе, заодно расстреливая быстрыми взглядами привлекательное лицо родовитого ровесника и лица его свиты. Которая, в свою очередь, ласкала-ощупывала взглядами уже их самих, при этом ничуть не стесняясь обсуждать во весь голос свои предпочтения.
– Государь-наследник!
Идиллию молодых сердец разбил грубый голос вестового, поведавший всем, у кого были уши, сразу две важные вещи. Первая – среди полудюжины девиц стоял сам будущий правитель Московской Руси. А вторая заключалась в том, что царевича желал незамедлительно увидеть князь Михаил Иванович Воротынский, наставляющий первенца великого князя в сложном искусстве порубежной войны.
– Сейчас буду.
С непонятным сомнением оглядев цветущую румянцем Хорошаву, юный властитель покосился на Мстиславского и отбыл на зов пестуна. Вот только в этот раз княжич не успел – вперед него у девушки оказался Петр Горбатый-Шуйский, тут же принявшийся что-то нашептывать на розовое ушко.
– Петька.
Потомок суздальских князей лишь раздраженно дернул плечом, и не думая прекращать свое занятие. Уж он-то сразу понял, для чего царевичу фигуристая и вполне созревшая для плотских утех девица, и упускать свой шанс не собирался!..
– Петька, не лезь. Ее надобно…
– Вот я все и устрою. Сам! А кто не успел, тот опоздал!..
Видя, что Горбатый-Шуйский настроился на серьезную склоку, прирожденный дипломат Мстиславский тут же сдал назад, равнодушно пожав плечами. Кто он такой, чтобы указывать другим приятелям-соперникам на ошибки и мешать их совершать? С другой стороны, а как тут не ошибиться, если государь-наследник впервые так явственно заинтересовался женским полом?.. До того Димитрий Иванович отбирал себе из отбитого полона лишь сирот малого возраста… Хотя вроде бы у парочки мальчишек обнаружились более взрослые родичи? Впрочем, неважно. Перехватив сочувственный взгляд Адашева, княжич Мстиславский тонко улыбнулся, направляя коня вслед за своим господином и повелителем. А когда заинтригованный Тарх нагнал его и поехал стремя в стремя, тихонечко обронил – только-только и услышать тем, кто рядышком:
– А ты знаешь, Вихорка, что такое дурное рвение?
Сосредоточенно «управлявший» самым настоящим боевым жеребцом малыш вопроса даже и не услышал, до того был поглощен новыми впечатлениями и подаренным ножом. Однако Федор такому невниманию совсем и не огорчился:
– Это такая вещь, которая до добра никого не доводит…

Место, куда пригнали жалкие ошметки ногаев и самого Еналея Табан-мурзу, было ему очень хорошо знакомо. Ведь двенадцать лет назад именно рядом с деревенькой Судбищи он в одночасье стал самым главным в своем племени – после того как прежнего вождя насадили на боевую рогатину. Конечно, новому мурзе пришлось позаботиться и о наследниках своего старшего брата… Но всех он не убил, нет. Как можно, родную-то кровь?
Щелк. Сш-шлеп!
– Стой, псы басурманские!
Поглядев на «погонщиков», с чьих плеток на землю падали тягучие капли свежей крови, племенной вождь не выдержал и тихо прошипел страшное богохульство. Ибо, в отличие от освобожденного ясыря, их гнали пешком и без малейшего милосердия, устилая дорогу мертвыми степняками, брошенными на поживу шакалам и воронью. Две сотни нукеров выжили после битвы и вышли в путь скорби, две сотни! А дошли шесть неполных десятков…
– Сесть! Вы четверо, взяли вот это корыто и вон туда, за водой. Бегом!..
Конечно, самого Еналея и его близких родичей это не коснулось. Да, с них ободрали все ценное, и те же кони, на которых они проделали свой путь, отныне им не принадлежат, но все же знатность полоняника уважили, позволив поберечь силы. Ведь если он умрет, то с кем говорить о выкупе? Оглядев воинское становище перед тем как покинуть седло, мурза горестно вздохнул и покачал головой, сетуя на несправедливость судьбы. Чем он так прогневал небо? Если бы только знать, что этой весной урусы перекрыли Муравский шлях столь тяжкими силами, то он бы попытал удачи на литовских окраинах!..
– Быстрее топай!
Не выдержав постоянных насмешек и толчков в спину, племянник Багаутдин зарычал, словно молодой пардус, и за малым не бросился на обидчика, который в ответ лишь приглашающе поманил его к себе. Плеткой.
– Сидеть тихо, если что надо – говорите страже, а она решит, удоволить просьбишку или нет. По мне, так вам бы всем головы снести, но мы же люди гостеприимные, так что сначала накормим-напоим…
Задернув полог большого шатра за пленниками, конвоиры разразились весьма обидным смехом, а ногайский племенной вождь тем временем обнаружил, что не один он прогневал небо. Хорошо знакомый ему Темирбек Дышек-мурза, лоб и половина лица которого были скрыты чистой повязкой, и с дюжину карачеев и имельдеши с многочисленными синяками и мелкими порезами встретили собрата по несчастью вежливыми словами и чашей, полной освежающего кумыса. Посочувствовали горю, рассказали, как сами оказались в неволе…
– На все воля Милостивого и Милосердного!
А следующие три дня можно было описать всего тремя словами: тревожная неопределенность и скука. До того тягучая и тоскливая, что даже прибытие давнего врага степи князя Воротынского с его царственным учеником обитатели шатра восприняли чуть ли не с улыбками. Наконец-то все прояснится! Хотя, конечно, этот вопрос интересовал не всех. У Темирбека, к примеру, так сильно болела голова, что он и сидеть-то толком не мог. А у самого Еналея воспалились раны на ногах, оставшиеся от кнута (вернее сказать, его граненого наконечника), и он старательно отгонял от себя мысль о смерти.
– Ну что, тати ногайские, кого тут добить, чтобы не мучился?
Коренастый воин в черненом бахтерце присмотрелся к пленникам, слегка нахмурился и недовольно покачал головой, после чего отправил куда-то вестового. Терпеливо его дождался, развлекая пленников рассказами о разнообразных видах казней и мучительных пыток, затем выслушал неслышимое для степной знати повеление и вновь недовольно насупился.
– Эй ты! Сам идти можешь? Чтоб тебя, крапивное семя!..
Неизвестно, что именно придумал бы столь много знающий о ремесле ката воин, если бы двое приближенных Дышек-мурзы не подхватили его с двух сторон, подав второму степному князю очень хорошую мысль. То есть даже не мысль, а целую идею – внезапно «ослабев» и едва не завалившись ничком, он повис на руках племянника и последнего из сотников, выживших в недавнем бою.
– И этот туда же! Черт с вами, тащите.
Проделав относительно короткий путь (пленники, как и командиры порубежных полков, располагались строго в середке воинского стана), побитые жизнью и русскими саблями номады подошли к вытянувшимся в длинный ряд большим, можно сказать ханского размера, шатрам непривычного вида. Во-первых, они были сшиты из обычной парусины, а во-вторых, на каждом был намалеван большой ярко-красный крест.
– Джироламка Фракастов, говорено ли было тебе, что в державе отца моего повсеместно запрещено прижигать раны каленым железом, а также лить в них кипящее масло?
Встав рядом с крайним шатром и совсем недалеко от группы юношей в дорогих одеждах, ногайский ясырь стал невольным свидетелем… вернее, даже слушателем, того, как старший из царевичей царства Московского смывает кровь со своих холеных рук, попутно изливая гнев на низенького толстяка в заляпанном бурыми пятнами фартуке.
– La loro maesna…
– Ты на русской земле, и говорить должен не как удобно тебе, холопу царскому, а как понятнее воям пораненным!
– Ваше высочество, дело не терпело промедления: ваш подданный истекал кровью, а микстура Аптекарского приказа, коей указано промывать столь глубокие раны, как раз закончилась…
– Довольно.
Протянув руку в сторону, Дмитрий чуть шевельнул пальцами, в кои тут же подали небольшой рушничок, а затем и перчатки тонкой замши.
– Смотри мне в глаза и ответствуй: вовремя ли ты в тот день послал ученика на склад за микстурой номер пять?
– Да, ваше высочество.
– Не отливал ли ты какого из зелий для личного пользования?
Толстяк едва заметно вспотел, но голосом не дрогнул:
– Нет, ваше высочество, как можно?
Натянув перчатки, царевич вновь отвел руку в сторонку, и итальянский доктор сглотнул, увидев, как доверенный слуга русского принца с почтением вложил в нее свернутый вчетверо кнут.
– Хочешь узнать, смогу ли я убить тебя с первого удара?
– Н-нет, ваше высочество!..
Плетеная кожаная змея беззвучно стекла на утоптанную землю, а ученики почтенного медикуса, числом трое, дружно отступили от наставника на несколько шагов.
Щелк!
Слетела шапка-колпак иноземного врачевателя, сам он от неожиданности упал на пухлый зад, а у Еналея Табан-мурзы от резкого выстрела-щелчка вдруг заныли раны на ногах.
– Вот теперь ты ответил мне правду. Зачем отливал лечебные зелья?
От испуга и переживаний Джироламо Фракасто ответил на своем родном языке – правдиво, подробно и крайне многословно.
– Тебе платят серебром не за то, чтобы ты выведывал состав зелий Аптекарского приказа, а за то, чтобы ты учил врачевать раны от стали и свинца!
Отдав кнут обратно, царевич тихонько вздохнул, обронив что-то вроде: «Беда с этими макаронниками».
– Если бы помещик Опашнев, коего ты вдоволь попотчевал каленым ножом, умер, то ты бы последовал за ним. Попытался бы кого лечить кипящим маслом, сам бы его выпил. А так… За кражу микстур – пять батогов. Вдвое больше – за ложь. И десятикратную стоимость уворованного – в казну.
Обогнув расплывшегося на земле доктора, первенец великого государя отметил разумность его учеников, вовремя донесших на своего любимого наставника.
– Скорей бы уже выучились…
Стоящая на почтительном отдалении толпа будущих медикусов, коих иноземные наставники отправили на разведку (не желая самим попасть под горячую руку царевича), заметив на себе внимательный взгляд сереброволосого целителя, для начала дружно поклонилась. После чего быстро рассосалась по своим палаткам-лазаретам, не мешая тому провести осмотр ногайских пленников.
– Снять с людоловов повязки.
Пока два чернодоспешных воина уводили прочь ослабевшего в ногах итальянца, его ученики сноровисто избавляли раненых мурз от полотняных бинтов, заодно искренне радуясь близости к самому государю-наследнику.
– Василько, что скажешь?
– Шить не надо. Промыть от сукровицы третьей микстурой, наложить мазь номер два, легкая повязка и поменьше двигаться.
– Исидорка?
– То же самое, только вместо третьей микстуры – девятая, государь-наследник Димитрий Иоаннович.
– Почему?
– Удар не чисто прошел, мясо подрал.
Одобрительно хмыкнув, царевич без особого интереса оглядел Дышек-мурзу, судя по нежно-зеленому цвету лица, наслаждающегося всеми последствиями близкого знакомства своей головы и чужой булавы.
– Сергий, ты что скажешь?
– Укрепляющий и от головной боли взвары три раза в день, вечером сонник. Через седмицу будет здоров, государь-наследник.
Быстрые и уверенные, а главное – правильные ответы так понравились сереброволосому целителю, что он прямо не сходя с места пожаловал давших их десятком серебряных копиек. Каждому!.. А вот пленникам так ничего и не досталось: ни мазей, ни взваров-микстур, даже повязки менять не стали. Вместо этого их небрежно перекрестили и равнодушно отвернулись, совсем не интересуясь причинами, по которым обоих мурз резко затрясло. Потому что старший из сыновей великого князя Московии и без того прекрасно знал, что исцеление бывает разным. Например, быстрым, но крайне болезненным.
– Димитрий Иванович, стол накрыт. Сейчас или чуть погодя?..
Глянув на княжича Скопина-Шуйского, Дмитрий перевел взгляд на остальную свою свиту, даже и не собирающуюся вечерять без повелителя, и согласно кивнул, но пройти успел немного, буквально пару-тройку шагов, остановившись от многоголосого звука детских голосов.
– Уходить! Немедля уходить!!! Вы мешать раненым!..
Из второй по счету палатки высыпала стайка малышни, сопровождаемая и направляемая двумя почти взрослыми девушками, а следом выскочил и сам хозяин лазарета, проводивший осмотр юных дарований. Открыл было рот для негодующего возгласа, увидел царевича, тут же согнулся в почтительном поклоне и попятился обратно в лазарет.
– Ты!..
Одна из девиц, бросив своих подопечных, быстроногой ланью метнулась к ногайским пленникам, лишь в самый последний момент перехваченная стражей.
– Это ты!!!
Два крепких, сильных и жилистых воина с заметным трудом скрутили одну вроде как слабую девицу – их мотало и дергало так, будто они пытались остановить и удержать широкоплечего мужика.
– Так что, может, уже пойдем?
Шикнув на ближника, царевич словно зачарованный продолжил глядеть на юную девушку. Вот она успокоилась, позволив вздеть себя на ноги, дернула головой, искривила губы в улыбке… И вновь рванулась к степнякам. Правда, все с тем же результатом – ее перехватили, скрутили и после недолгой возни вновь повалили оземь.
– Вот же оглашенная!
Скопин-Шуйский, стоящий рядом с царским первенцем, невольно скользнул взором по округлым бедрам бешеной девки, слабо прикрытым задравшейся юбкой. Оценил их, одобрительно кашлянул и скосил взгляд на самого главного в их компании. Наконец-то государь-наследник начал проявлять мужской интерес! Говорят, царь Иоанн Васильевич девичьей сласти впервые изведал в тринадцать лет – так что пора бы уже и Димитрию Иоанновичу…
– Да угомонись ты!..
Проследив взгляд будущего царя, княжич слабо удивился – он бы мог поклясться на чем угодно, что тот смотрел аккурат на черевное сплетение девицы! И был полностью прав, ибо Дмитрий и в самом деле завороженно следил за тем, как у недавней полонянки зарождается слабенькая искорка средоточия. Вот она засияла чуть-чуть поярче, вспыхнула еще раз и начала медленно затухать.
– Может, ей руки скрутить?
Моргнув, юноша сбросил наваждение и подошел ближе, внимательно прислушиваясь к чужой буре чувств. Глянул на того, кто вызывал в девушке столь исступленно-жаркую ненависть, оценил отсутствие оттенков безнадежности и попробовал на вкус ее твердую решимость, приправленную мстительностью и явным умом.
«Хочу!!!»
По легкому жесту-повелению детишек увели прочь, а будущую ученицу аккуратно подняли и даже слегка отряхнули, словно невзначай шлепнув по тугой ягодице. Отпустили ее руки, но попытавшись дернуться вперед, девица растерянно заморгала: тело странно онемело и напрочь отказывалось слушаться. Новый жест, и к царевичу подвели одного из знатных ногаев.
– Ты ищешь справедливости?
Разом забыв обо всем, недавняя полонянка резко кивнула головой.
– В чем ты обвиняешь этого татя? Можешь говорить.
Правильно истолковав легкую заминку, Дмитрий шагнул поближе и не стал проявлять недовольство, когда искательница правды мало что не уткнулась носом в его висок.
«Старших родичей перебили, младшего брата в полон забрали, саму изнасиловали и не сломалась!»
Внимательно оглядев нежданный подарок судьбы и слегка покосившись на ее обидчика, которому как раз увязывали спереди руки, царевич тихонечко вздохнул. Про себя.
«Понятно, отчего этот орел кривоногий самолично испортил столь ценную добычу – наверняка решил пополнить свой гарем строптивой красавицей».
– Этих увести.
Пребывающих во власти ноющей боли степных князей и их уменьшившееся в числе сопровождение тут же утащили прочь, а оставшийся в одиночестве племянник Табан-мурзы со скрытой тревогой огляделся.
– Судебник гласит: любой разбой карается смертной казнью, из имущества головника возмещается урон претерпевшему татьбу, оставшееся уходит в казну. За покражу скота и иное воровство, связанное с душегубством, – такоже.
Сделав паузу, чтобы его слова дошли до всех (в том числе и подтянувшейся на нежданное развлечение свиты), государь-наследник тихо спросил:
– Как твое крестильное имя и как звалась твоя деревенька?
– Аглайка…
Едва слышно всхлипнув, юная селянка на удивление твердо закончила:
– Гуреевкой все называли.
– Девица Аглая, подтверждаешь ли ты, что сей мурзенок Багаутдинка с подручными татями своими творил душегубство и разбой в деревне Гуреевке?
– Да!
Ухватившись за рукоять боевого ножа на поясе излишне расслабившегося постельничего стража, девушка замерла. И не от того, что ее руку тут же перехватили, а сзади к горлу приставили сразу два коротких клинка – просто тело на одно длинное мгновение перестало ее слушаться.
– Дайте ей нож. Что ты хотела утворить с ним, дева?
Дернувшись, когда странное оцепенение прошло, Аглая сквозь набухающие слезы призналась, что мечтает взрезать кое-кому горло.
«Еще и крови не боится!.. Хорош подарок. Ладно, теперь небольшое представление для зрителей».
– А о душе своей ты подумала?!
Неожиданным рывком прижав к себе мстительницу, Дмитрий вдохнул идущий от волос горьковатый запах полынного мыла и сам коснулся губами нежного ушка:
– Успокоится ли она, если отпустишь этого душегуба столь быстро и легко? Простишь ли ты себе такое попущение?..
Из бессильно повисшей девичьей руки выскользнул-выпал короткий клинок, заблестев под лучами вечернего солнца. Выразительный жест Дмитрия, и в опустевшую ладошку бережно всунули нагайку со свинчаткой на конце – сам же он положил руки на девичью талию, крайне осторожно делясь своей силой с новорожденным средоточием.
– Покажи мне, как ты любила ушедших родичей. Покажи, как ты умеешь ненавидеть тех, кто их отнял!
Легкий толчок, и живая стрела по имени Аглая в пять шагов настигла свою цель, с ходу зацепив безусое лицо недавнего мучителя.
Сш-шлеп!
– А-уо!!!
Сш-шлеп! Сш-шлеп!!!
Умения у нее было немного, это правда. Зато ярости было хоть отбавляй, а проблему с силами Дмитрий взял на себя, отчего каждое второе-третье касание свинчатки легко вспарывало одежду и плоть, питая плеть свежей болью. И кровью, чьи капли потихонечку смывали ее ненависть, принося вместо нее странное тепло в животе и груди…
Сш-шлеп!!!
– Веселитесь?..
К задержавшемуся у палаток лазарета царевичу и его ближникам потихонечку присоединялась Большая свита. Захарьины-Юрьевы, Челяднины, Курбский, Шереметев, два княжича Сицких, являющихся дальними родственниками со стороны покойной царицы Анастасии, княжич Палецкий и еще чертова дюжина представителей наиболее знатных и богатых княжеских родов Русского царства.
– Это кого там охаживают?
– Когда за стол-то сядем?..
– Неумеха! Я раз волка с одного удара упокоил, а эта дурында все возится.
– Эка невидаль – волка… А двух куропаток не хочешь? Прямо из-под копыт вспорхнули, а я их – р-раз!!!
– Молчать рядом с лазаретом!
Не выдержав, наследник трона все же рявкнул на Большую свиту. А затем и вовсе двинулся вперед – нет, он бы с превеликим удовольствием и дальше отслеживал и накачивал силой девичий Узор, но, видно, не судьба…
– Ждите здесь.
Пока еще живой племянник Табан-мурзы в своих попытках избежать жгучей муки отдалился от крайней палатки с красным крестом на целых двадцать шагов, но помогло ему это мало. Конечно, большая часть ударов пришлась на подранные штаны-шаровары и стеганый кафтан без рукавов, но и той малости, что дошла до тела, вполне хватило. Залитое кровью лицо, исполосованные руки и низ живота. И горло, по-прежнему отказывающееся выдавать громкие крики. Зачем же тревожить покой раненых порубежников истошными воплями?
– Хорошая девочка.
Забрав и отбросив в сторону отяжелевшую от горячего багрянца нагайку, Дмитрий слегка подтянул мстительницу к себе.
– Тебе легче?
Шапка иссиня-черных волос, пронизанных седыми прядками, дрогнула в молчаливом согласии. По-хозяйски обняв гибкую талию, царевич стал еще чуть-чуть ближе, распорядившись вполголоса:
– Лекаря сюда!
Почувствовав, как тело под руками напряглось, четырнадцатилетний целитель, известный своим милосердием и частыми молитвенными бдениями, едва заметно улыбнулся:
– Ты ведь не хочешь, чтобы он умер…
– Хочу!!!
Развернув девицу к себе лицом, первенец великого государя с ласковой укоризной закончил пояснять:
– Умер до того, как сядет на кол?
Взяв затянутой в черную замшу перчаткой подбородок, Дмитрий слегка его поднял – так, чтобы ее зеленые глаза попали в плен его синих омутов, медленно наливающихся чернотой.
«Сильная усталость-опустошение, мучительное сожаление, тоскливая горечь и легкий оттенок едва теплящейся надежды… И страх – да какой сильный! О, вот и желание что-то попросить. Ну что же, не будем ее мучить неизвестностью».
– Хочешь служить мне?
Едва заметно вздрогнув, юная девушка отшатнулась на шаг назад, но только для того, чтобы упасть на колени и прильнуть к его сапогам.
– Мой господин.
«Быстро соображает. Прямо не девица, а одни сплошные достоинства».
Подозвав одного из постельничих стражей, Дмитрий распорядился устроить Аглаю в полном соответствии с ее изменившимся положением. То есть личный шатер, новая одежда, еда со стола самого царевича и обязательная охрана новой личной ученицы государя-наследника Московского. Сам же он, словно бы потеряв интерес к новому приобретению, вернулся к свите, пока та, бедная, совсем не исхудала.
– Ну, а теперь-то – вечерять, Димитрий Иванович?
Едва заметно кивнув, первенец великого князя взлетел в седло аргамака, после чего в тройном кольце (из ближников, затем Большой свиты и собственно царевичевой стражи) проследовал в самую середку воинского стана, на скромный походный ужин. Бараньи ребрышки с гречневой кашей, куриные грудки в медовом соусе, мелкая речная рыбешка, обжаренная с маслом и мукой, свежая выпечка, слабенькая (зато сладкая) мальвазия… Правда, сам он особого аппетита не проявил, ограничившись небольшой пиалой с крепким куриным бульоном и пшеничной булочкой, зато родовитая молодежь наглядно продемонстрировала, что все тяготы и лишения порубежной службы никоим образом не сказались на ее отменном аппетите.
– Продолжайте.
Ранний уход с ужина имел вполне определенную цель, и пока менее знатные ровесники уничтожали немудреные яства, Дмитрий спокойно добрался до ждущей его в Судбищах баньки, загодя протопленной до состояния малой мартеновской печи. Сияющий от оказанной ему чести хозяин быстрой скороговоркой отрапортовал, что для государя-наследника приуготовлено наимягчайшее лыковое мочало, самые пушистые веники и духовитый квас… Но гостя больше заинтересовало, почему в эмоциях коренастого мужичка сквозь довольство и тихий восторг нет-нет да и пробивалось затаенное сожаление.
– А вот и мы, Димитрий Иванович!
Не оглядываясь на Малую свиту, наподобие цепных псов стерегущую своего повелителя (слава богу, что в нужник пока не додумались его сопровождать!), царевич с внезапно разыгравшимся подозрением просканировал окрестности. Затем еще раз, на все доступное ему расстояние.
– А что, хозяин, хорош ли парок?
Почти не слушая, что там ему говорят в ответ, сереброволосый подросток просеивал чужие эмоции и едва удержал маску равнодушия на лице, когда все же понял, в чем дело. Да, староста деревеньки (а у кого еще могла быть самая лучшая банька?) сожалел. О том, что дочери еще малы и не могут услужить сыну великого государя! На жену же в этом вопросе расчетливый мужик не надеялся – уж больно стара да некрасива была она для такого гостя.
«Тьфу ты!»
Через полтора часа, отхлестанный березовыми вениками до полного благодушия и легкой истомы, царевич отправился обратно. Покачиваясь в седле, он с толикой меланхолии раздумывал – не превратит ли селянин данные ему в награду за гостеприимство копийки в родовой талисман? Или все же обменяет монетки на какую-нибудь четвероногую живность?
«Скорее второе, чем первое. Охо-хо, а все же я славно сегодня потрудился в лазарете. С полсотни порубежников от могилы точно спас. И втрое больше рук и ног – от ампутации!.. А вечером получил нежданный подарок и пищу для размышлений… Хм. Что это у меня ближники с такими хитрыми мордами переглядываются?»
И не только переглядываются: большая часть явно о чем-то сожалела, от Мстиславского шло легкое злорадство, а княжич Горбатый-Шуйский аж фонтанировал удовольствием и скрытыми надеждами.
«И что все это значит?»
Все выяснилось рядом с его шатром, стража которого самочинно пропустила в его походное жилище постороннего. Вернее, постороннюю, потому что Узор определенно был женским.
– Доброй ночки, Димитрий Иванович.
Не удостоив ближников ответом и излив толику неудовольствия на подобравшуюся охрану, царевич прошел внутрь, а навстречу ему с уже расстеленного ложа поднялась…
– Хорошава?..
Пока юноша собирался с мыслями, заодно прогоняя прочь большинство из них, и подбирал слова, должные успокоить нервничающую девицу, та сама подошла ближе.
– Не бойся.
Если бы не способность чувствовать других, он бы легко усмирил кое-какие излишне своевольные части своего тела, но когда фигуристая девица с хорошеньким личиком аж полыхает эмоциями от горячего желания!..
– Я и не боюсь…
Это было правдой. Впрочем, такой же, как и ожидание красивой жизни и прочих благ, что только мог принести ей статус наложницы государя-наследника. Еще была твердая решимость всего этого добиться, благо что царевич очень красив собой и переламывать себя Леониле не приходилось. Даже, хе-хе, наоборот – ее энтузиазм прямо-таки бил через край.
«Этакая постельная карьеристка! Черт, что за чушь лезет мне в голову…»
Еще не приняв окончательного решения, царевич все же начал приглушать собственную энергетику, поневоле радуясь массивным тратам силы на диагностику и лечение раненых порубежников, в ином случае он бы попросту не смог «усыпить» средоточие в должной мере. Впрочем, даже так была совсем не маленькая вероятность случайным выплеском попросту сжечь слабенький источник рыжеволосой Хорошавы… Вздохнув и еще раз прислушавшись к эмоциям девицы, юноша отстраненно констатировал:
«Все, хорошей лекарки из нее уже не получится».
Тонкий сарафан словно сам собой пополз вниз, и Дмитрий почувствовал, что тело берет над разумом верх. Сдавленное ойканье, когда рыжеволоска «запнулась» о собственную одежку и буквально рухнула на него. Касание ее груди, податливая сладость неопытных губ и собственная рука, мягко сдавившая гладко-упругую ягодицу…
«Да пошло оно все!»

В полдень первого июньского дня, года семь тысяч семьдесят пятого от Сотворения мира, над большим воинским станом, раскинувшимся неподалеку от невеликой деревушки Судьбище, поднялся в небесную высь и резко оборвался крик мучительной боли, но не стали бить тревогу караульные, не встревожились отцы-командиры порубежных полков. Потому что на тонкую, крепкую и отменно смазанную бараньим жиром палю уселся всего лишь один из пленных людоловов. Конечно, это был не простой ногай, коих полным-полно в Диком Поле, нет, казни удостоили племянника Табан-мурзы, пятнадцатилетнего Багаутдина. Оборвав тем самым последнюю ниточку, связывающую степного князя с его покойным старшим братом…
– Какой звонкий голосок у мурзенка прорезался! А, братие?!
И вызвал некоторое оживление среди всех, кто наблюдал это неоднозначное зрелище. Одни спорили, сколько казнимый протянет; другие втихомолку обсуждали ту легкость, с которой будущий великий государь определил чужого пленника на кол; третьи вспоминали иные забавы его грозного отца; ну, а четвертых более всего интересовал не сам царевич, а его новая личная ученица…
– Долгие лета государю-наследнику!
Белгородский помещик Афанасий Ноготков чувствовал себя не очень хорошо. Для начала, это именно его полоняник сейчас корчился от раздирающего внутренности огня, а он ведь, грешным делом, уже успел помечтать о размерах выкупа, который получит за степного княжича.
– И тебе того же, добрый христианин.
А второй причиной неуверенности было то, что ему так и не сказали, зачем его призвал к себе наследник трона. Впрочем, причина оказалась на диво приятной: выразительно покосившись на пронзенное деревом тело, юный властитель стянул с десницы невзрачное колечко темного янтаря с выгравированной по ободку молитвой, а с шуйцы – золотой перстень с некрупным изумрудом.
– Благодарствую за милость явленную!..
– Не стоит, добрый христианин. Прадедами заповедано: что с бою взято, то свято.
Уронив кольца в подставленную ладонь, царевич слегка «повинился»:
– Я же эту старину нарушил. Принимаешь ли ты мой откуп?..
Сжав нежданно обретенные сокровища в мозолистом кулаке, Афанасий едва не коснулся в поклоне земли – он бы и десять знатных ногаев обменял на одно лишь хрупкое темное кольцо, почитая такую мену для себя наивыгоднейшей!
– Вот и славно. Ступай себе с богом, добрый христианин.
Правильно поняв замешательство порубежника, сереброволосый отрок довольно небрежно его благословил, – после чего друзья-сотоварищи воина нешуточно обеспокоились за друга. Уж так Ноготков сиял от радости, так широко улыбался… как бы харя не треснула!
Тем временем царевич, успешно разрешивший довольно важный в глазах воинской общественности вопрос, задумчиво поглядел на Багаутдина Табанова, полной мерой ощутившего на себе русское гостеприимство. С каким-то непонятным сомнением поморщился, еще немного подумал и отвернулся, а за его спиной в тот же миг раздосадованно чертыхнулся один из помещиков-зевак:
– Иэх, кончился мурзенок!..
– Уже?! Хлипковат ногай пошел.
– Поди, требуху ему порвали, дурни неумелые!
– Вот сам в следующий раз и покажешь, как надо на кол сажать. Умник выискался!..
– Надо было его на четыре стороны конями разметать…
Оставив позади ценителей кровавых зрелищ и завязавшуюся меж ними обстоятельную беседу на тему того, как лучше всего развлекать гостей незваных, наследник царства Московского направился к своему шатру. Рядом с которым его и перехватил запыхавшийся родственник Федька – старший сын большого любителя пухлых детских щечек, думного боярина и окольничего Никиты Романовича Захарьина-Юрьева. Дядю царевич откровенно недолюбливал… Но к его отпрыску все еще присматривался, поэтому не только отметил появление легким наклонением головы, но и пригласил в свой шатер, показав тем самым двоюродному брату свое немалое расположение.
– Садись.
– Благодарствую, Димитрий Иванович!
Будущий (может быть) деятель Русской православной церкви и первый в династии Романовых в свои одиннадцать лет совсем не помышлял о подвигах на духовной стезе. Наоборот, демонстрировал все задатки светского человека, увлеченно чревоугодничая, щеголевато одеваясь, предаваясь разного рода забавам и заметно выигрывая у других родовитых Большой свиты в их негласном стремлении почаще попадаться на глаза наследнику трона. Благо хитроумный батюшка приложил все свои силы и влияние для того, чтобы сыночка причислили к свите именно старшего из царевичей, а не среднего.
– Боярич Курбский у воев, что стойбища ногайские ходили зорить, полонянку красивую раздобыл. Хочет тебе этой девкой поклониться. Чтобы, значит, как княжич Горбатый-Шуйский.
«Да уж, выбрал пример для подражания. Девицу с пути лекарского сбил, мозги ей своими посулами-наставлениями капитально загадил и ходит теперь гордый донельзя. Как же, ко мне в постель своего «агента влияния» пристроил! Прямо гений интриги, не меньше».
– Остальные ему завидуют, Димитрий Иванович. Ну, что поперед него не сообразили.
Зато у молодых княжичей да бояричей вполне хватило ума на то, чтобы организовать уже себе приятный ночной досуг. Раз их господин подобным образом развлекается, значит, и им стало можно… Не таиться от него, как ранее. Разумеется, никакого насилия или принуждения не было – первенец великого князя Иоанна Васильевича в этом отношении четко всех предупредил. Но зачем принуждать силой, если хорош собой, а в калитах полно серебра? Как правило, недавние полонянки довольно охотно соглашались согреть ложе в обмен на некоторую уверенность в будущем. Одним хватало десятка копиек, другим пары недорогих подарков, третьи становились дворовыми челядинками родовитых порубежников – в основном это были те из девиц, у кого не осталось ни дома, ни родных. Впрочем, хватало и таких, коим их честь девичья была дороже серебра и сколь угодно сладких посулов…
– Бояричу Морозову его батюшка прислал редкий трактат об устроении каменных крепостей, дабы Ивашка поклонился им государю-наследнику. А боярич того делать не торопится: засел в своем шатре и твой подарок читает!..
«Ну надо же. Родовитый боярич и вдруг книгами интересуется?»
– Еще княжич Никитка Трубецкой с княжичем Ивашкой Оболенским местничать затеяли.
– Что не поделили?
– Кто из них более всего достоин стать твоим стременным.
«За-дол-бали!»
Выслушав тихий рассказ, как его свитские соревнуются в том, кто из них больше выпьет вина или перепортит девок, хозяин шатра хлопнул в ладоши, с тем чтобы появившаяся красавица быстро налила в небольшой кубок слабенькой медовухи. Которую затем и поднесла юному родовитому.
– Хвалю.
Осчастливленный похвалой и наградой, юный осведомитель незамедлительно отбыл прочь, дабы и продолжать свою неприметную, но довольно-таки полезную для царевича деятельность. Дмитрий же скинул с себя легкую летнюю ферязь и шелковый кафтан, довольно потянулся, и тут же ощутил, как маленькие, но сильные руки начали мять его плечи прямо сквозь тонкую рубаху.
«Правильная и своевременная инициатива – тоже своего рода талант. Ох!»
Рыжеволосая Леонила удивительно быстро освоилась в роли наложницы – страстная и покорная ночью, услужливая и неприметная днем. А еще достаточно сообразительная для того, чтобы после первого же недовольного взгляда господина замолчать и более никогда не упоминать княжича Горбатого-Шуйского.
– Гонец к государю-наследнику!..
Посланник великого государя еще только подходил к пологу шатра, а Хорошава уже успела отодвинуться от царевича и поправить на себе одежду, скрывая за мягкой тканью упругую тяжесть груди. Массировать ведь можно не только руками…
– Долгие лета Димитрию Иоанновичу.
Милостиво кивнув в ответ, Дмитрий принял почтительно протянутый ему тул. Жалобно хрустнул алый сургуч с оттиском единорога, мягко прошелестела бумага с затейливо обрезанными краями, а затем на пару минут установилась полная тишина.
– Отдыхай.
Позабыв о нежных ласках рыжеволоски, царственный юноша глубоко и надолго задумался, совершенно машинально перебирая пальцами потемневшие можжевеловые бусины невзрачных четок.
– Вестовой к государю-наследнику!..
Едва переступив низенький порог, подручник князя-наставника Михаила Ивановича сразу утрудил спину поклоном – да таким, что и иные молодые его не постыдились бы.
– Говори.
Невольно оглядевшись, доверенный боярин Воротынского доложил, что все готово и ждут только Димитрий Ивановича. Накинув кафтан и ферязь при самом деятельном участии Хорошавы (вот не шло ей крестильное имя, и все тут!), царевич вышел прочь. Расстояние до места, где собрались князья-военачальники порубежных полков, составляло неполную сотню шагов. Всего. Но даже на столь коротком пути первенец великого государя изрядно «оброс» Малой свитой, словно по волшебству появившейся за спиной своего господина.
– Долгие лета государю-наследнику!..
– И вам долгих лет и доброго здравия. Михаил Иванович.
Первый по знатности и влиянию из присутствующих князей польщенно улыбнулся при виде того, как старший царевич поздоровался с ним легким поклоном.
– Петр Михайлович.
Князь Щенятев, отличный воевода и (увы!) большой любитель местничать, степенно ответил на уважительное наклонение головы.
– Андрей Михайлович.
Князь Курбский был доволен жизнью и службой, а в особенности размером добычи, которую он взял в недавнем рейде по степным кочевьям.
– Иван Михайлович.
Старший сын и наследник рода Воротынских, вслед за отцом проявивший немалые полководческие таланты, не поленился ответить на приветственный кивок полноценным поклоном.
– Даниил Федорович.
Окольничий и думной дворянин Адашев уже давно (больше года назад) узнал от сына, кому он обязан сохранением имения и самой жизни, и не уставал выказывать верность и благодарность. Кстати, окольничий тоже неплохо погулял по крымской стороне. Правда, воинов ему выделили меньше, чем Курбскому… Зато у князя не было веселой компании в виде известного атамана Михаила Черкашенина и трех тысяч донских казаков.
– В этой грамотке те из помещиков и бояр, кто перенял и пленил знатных степняков, своей рукой прописали желаемый выкуп.
Передав потрепанный листок пергамента Щенятеву, Дмитрий продолжил:
– Сим объявляю, что беру этот ясырь себе. Взамен же даю слово, что желаемое победителями будет ими получено.
После малой паузы он упредил самый главный вопрос родовитого собрания:
– Великий государь мне это дозволил.
Сомневаться в праве наследника распорядиться по своему усмотрению толикой царской казны князья не стали. И не от большой веры или там глубокого уважения, совсем нет. Просто царевич Димитрий Иоаннович уже всем доказал (и в первую очередь своему владетельному отцу), что мыслит и поступает как взрослый муж, и тот же казначей давно уже не бегал к великому князю Московскому за подтверждением каждого распоряжения его первенца касательно выдачи хранимого в глубоких подвалах злата-серебра.
– Ну что же. Свидетельствуем, братие?..
Родовитое собрание противиться этому предложению не стало, в порядке знатности и занимаемой должности выразив свою полную и безоговорочную поддержку царевичевому желанию. Да и было бы чему возражать – не из их же карманов серебро вынимали… А на следующий день эта история получила свое продолжение: степных «гостей» начали по одному водить в большой шелковый шатер цвета лазури, откуда они возвращались веселые и изрядно пьяные. Вроде бы их чем-то угощали, о чем-то расспрашивали… Но какие были яства на дастархане и о чем был разговор, никто так толком вспомнить и не смог. Зато в памяти четко засели две красавицы, одна из которых прислуживала урусскому царевичу, ай хороша была дева, чьи волосы были как огонь! А вторая просто сидела рядом, и волосы ее были на диво седы, словно у беззубой старухи. Зато в темно-зеленых глазах была ТАКАЯ ненависть! Брр!..
– Бегом, тати ногайские. Я сказал – бегом!..
Сш-шлеп!!!
Увы, похмелье вышло тяжким, ибо вместо утренней кормежки их погнали за пределы воинского стана. Не дав совершить утренний намаз, подгоняя ударами нагаек и не отвечая ни на один вопрос и остановив встревожившуюся толпу напротив одиноко торчащего из земли кола. Весьма характерно измазанного потеками застывшей крови и нутряного жира…
– Молчать!
Все та же чернодоспешная стража принесла небольшой походный столец, накрытый куском черного аксамита, после чего появился и сам гостеприимный хозяин лазурного шатра, а за ним и его Малая свита.
– Кто из вас хочет на волю?
Знатные ногаи переглянулись, тихо посовещались и вытолкнули вперед молодого имельдеши Канамата.
– Клянись, что до первого снега привезешь в Москву назначенный тебе выкуп.
Предводитель небольшого степного рода неуверенно покосился на товарищей по нелегкому людоловскому ремеслу и негромко буркнул что-то согласное.
– Громче.
– Клянусь!
– Скрепляю клятву твою.
В ответ ногайский князек побледнел, посинел и едва не упал оземь. Но ничего, выдержал и изрядно проникся данным словом.
– Кто следующий?
Увидев, что степной ясырь за свободой не торопится, юный правитель пожал плечами и глянул на сотника своей стражи. Разумеется, тот не подвел:
– Этого давай.
Когда из толпы ясыря вытащили еще одного имельдеши, остальные молчали. Но стоило только одной паре чернодоспешных воинов начать распарывать на нем штаны, а другой – притащить целую связку новеньких, добротно ошкуренных и хорошо заостренных колов со скругленным наконечником…
– Клянусь!
– Скрепляю клятву твою.
– Клянусь!..
В общем, все пленники резко передумали.
– Теперь поговорим о выкупе. За вашу свободу я хочу всех православных, что томятся у вас в неволе и даже тех из них, кого силой заставили перейти в басурманскую веру. За вашу жизнь вы отдадите мне половину всего, чем владеете. Если же будет желание выкупить своих нукеров, то за каждого приведете в Москву трех русских полоняников или заплатите три полновесных цехина.
Тишина установилась такая, что было прекрасно слышно, как один из мурз сдавленно фыркнул, поражаясь наивной глупости урусского царевича.
– Крайний срок вам указан. А ежели кто в него не уложится или вздумает приуменьшить истинные размеры своего имения и казны…
Встав со стульца, четырнадцатилетний наследник трона мягко улыбнулся:
– Муки этого глупца послужат достойным примером для остальных.
Оставив верного сотника Петра Лукича организовывать проводы степных людоловов в родные края (вернее, даже сопровождение, чтобы русские дозоры их не прибили), Дмитрий с чувством хорошо выполненной работы направился на встречу с боярином Канышевым. Самое оно по утреннему холодку позвенеть сабелькой, помахать рогатиной и перначом… Или, как в прошлый раз – терзать остроклювыми стрелами ни в чем не повинный столб.
– Долгие лета государю-наследнику!!!
Вид у царского гонца и двух его охранителей был такой, будто за ними от самой Москвы волки гнались, поэтому совсем не удивительно, что рядом с кольцом постельничей стражи и спешившимся посланником великого государя быстро объявились начальствующие мужи порубежного войска. К счастью, не полным составом, иные воеводы любили сладко поесть и долго поспать.
– Никак тревожные вести, Димитрий Иванович?..
Сунув небольшое послание обратно в кожаный чехол, четырнадцатилетний «практикант» царских кровей успокоил своего князя-наставника и стоящего позади него грузного Щенятева:
– Скорее печальные. Два дня назад от батюшки грамотка пришла, что у поляков король захворал тяжко. Нынче же отец мне отписал, что шляхтичи посольство малое к нему снаряжать вздумали за ради целения последнего Ягеллона.
Отдав тул навострившему уши подручному (впрочем, Малая свита от него ничем не отличалась), сереброволосый целитель проявил истинно христианское сострадание:
– Бедный Сигизмунд Август…

Глава 7

– Аглая!..
Виновато ойкнув и отстранившись от узкой полоски настенного зеркала, русоволосая девочка неполных двенадцати лет быстро догнала боярышню Домну Дивееву и пристроилась ровно на полшага позади нее.
– Позже на себя полюбуешься. Найди мне боровую матку.
Вглядевшись в ворох зелени, неаккуратной кучей вываленной на сортировочный стол одного из каменных амбаров Аптекарского приказа, блондинистая девица неуверенно прикусила алую губку:
– Вот!
Однако боярышню такой ответ не устроил:
– И?..
– Она же заячья соль, грушовник, зимозеленка, становник бабский, бокоцветка…
– Довольно. Как сие растение обозначено в Малом атласе трав целебных?..
Как ни старалась Аглая, но вспоминалось ей совсем другое. Например, толстая муха и ее попытки пробить насквозь слюдяное оконце в ее горнице. Или богатое платье царевны Евдокии Иоанновны, которая три дня назад заходила к наставнице с каким-то непонятным вопросом. Нет, по отдельности-то все слова были вполне понятными, но все вместе складывались в сущую тарабарщину…
– Плохо. Напишешь три листа к завтрашнему дню: название, как заготавливают, применение…
Позади строгой учительницы тихо кашлянули, а когда семнадцатилетняя красавица обернулась, два недоросля в форме царских алхимиков уважительно попросили ее отойти в сторонку, дабы можно было вывалить на сортировочный стол новый мешок лекарственного сена.
– Найди мне корень Sanguisorba.
Зарывшись в растительное сырье чуть ли не по локоть, серьезная не по годам блондинка с довольной улыбкой вытащила нужный корешок. И даже без лишних напоминаний стала излагать все, что запомнила об этой травке – правда, не на латыни, потому что звуки иноземного языка в полной мере ей пока не давались. А получать дополнительное задание за неправильное произношение… Что она, дурочка, что ли?
– Грыжник, совья трава, красноголовник обыкновенный, чернотрав, в Малом атласе обозначена как кровохлебка лекарственная. Применяют ее при различных кровотечениях, против воспалений, для утоления боли, целения гнойных ран, также она имеет обеззараживающее свойство. Наставница, а от какой заразы она помогает?
– Позже узнаешь. Все?
– Нет! Взвар кровохлебки входит в состав пяти микстур и трех мазей для полевых лазаретов, а такоже и в состав зелья, оберегающего от морового поветрия. Э-мм?.. Еще сей травкой совсем нельзя пользовать женщин на сносях и крайне нежелательно – на весь срок кормления грудью.
Увидев довольный кивок, юная лекарка просияла в ответ счастливой улыбкой.
– Кхм!
Вновь оглянувшись, боярышня Дивеева развернулась целиком и плавно ответила на пренебрежительно-легкий поклон молодой черкешенки, отчего-то царица Мария Темрюковна набрала комнатных боярынь исключительно из своей кабардинской родни. Хотя, честно говоря, русские княжны и боярышни и сами не торопились попасть в услужение к столь надменной и требовательной госпоже…
– Великая государыня желает видеть свою лекарку.
Вообще-то Домна была именно целительницей, несмотря на то, что ее собственное обучение было еще далеко не закончено. То есть она уже могла почти безошибочно определить любую хворь и лечить ее не только травами, зельями и разными там мазями-притираниями, но и воздействием на чужую энергетику. И призвал свою ученицу с ее самостоятельной тульской практики государь-наследник Димитрий Иоаннович исключительно для того, чтобы в его отсутствие было кому блюсти здоровье царственного отца, младших братьев и сестры, а также архипастыря Московского и всея Руси митрополита Макария.
Вот только великой княгине, запертой в золотой клетке Теремного дворца, такие тонкости были глубоко безразличны, зато сама Дивеева ее, совсем наоборот, изрядно заинтересовала. Нет, с виду все было благопристойно и вполне в порядке вещей – поначалу кареглазую «лекарку» пригласили на предмет узнать, может ли она хоть как-то поспособствовать беременности двадцатилетней царицы. В смысле – чтобы оная наконец-то состоялась. Услышав крайне почтительный намек на то, что сей вопрос исключительно в ведении небесной канцелярии, государыня не расстроилась, а резко «приболела». Вот только Домна с ходу определила, что никаких болей в голове и ломоты в пояснице у Марии Темрюковны нет. И тошнота ее исключительно притворная. Зато в наличии имеется бешеный темперамент, усугубленный вынужденным затворничеством, и явное желание… гм, пошалить.
– Аглая, как исполнишь дневной урок и дополнительное задание, можешь погулять. В своей горнице быть?..
– К вечерней молитве, наставница!
– Ступай.
Во время самостоятельной практики в Туле боярышня Дивеева научилась многому и еще больше открыла для себя в области человеческих эмоций. Почтительность, жаркая надежда, бессильная злоба и зависть, пожелания мучительной смерти (не всех она смогла поставить на ноги, далеко не всех) и искренняя благодарность за исцеление. Среди прочего были весьма нескромные мысли некоторых больных – теперь же, благодаря великой княгине Московской и некоторым ее комнатным боярышням, она открыла для себя еще одну грань человеческих отношений. Сто раз был прав государь-наследник, утверждая, что жизнь – самый лучший учитель… Скорей бы уже ее господин вернулся!!! Незаметно вздохнув, личная целительница царской семьи мягко повела рукой вперед, понуждая надменную черкешенку сдвинуться с места:
– Идем.
А ее юная ученица, даже и не подозревающая о проблемах своей мудрой и сильной наставницы, легким и весьма скорым шагом направилась в Теремной дворец. Ведь чем раньше она сделает обычный свой урок и дополнительное задание, тем больше времени останется на все остальное. Можно будет погулять в саду Аптекарского приказа – там, в стеклянных избах с чудны́м названием «теплица» разводили редкие или дорогие заморские травки. Или поболтать с царским алхимиком Есфирией Колычевой, которой Аглая втайне восхищалась… Не так сильно, как наставницей, конечно, но все же. Еще можно было поглазеть издали на то, как Якоп Фрязин обучает царевича Федора Иоанновича рисовать чертилками и тонкими угольками парсуны, тем более что на это зрелище частенько приходила посмотреть и царевна Евдокия со своими комнатными боярышнями. Какие на них были платья! А венчики!.. Ленты алые, что полоски застывшего огня, воздушные кружавчики, тонкая вышивка… Непонятно чему расстроившись, а потом и вовсе обидевшись, Аглая нарочно медленно переделала все задания, после чего стянула с книжной полки третий том «Сказок» и завалилась с ним прямо на ложе наставницы. Раскрыла книгу по плетеной из разноцветных ниток закладке, как-то неопределенно вздохнула, огладив подушечками тонких пальчиков искусную гравюру, изображавшую славного богатыря Руслана, чьи могучие плечи едва не рвали кольчугу крупного плетения. А еще красавицу-девицу Людмилу, которую пытался похитить злобный карла Черномор, понятно, с какими целями, ведь на такого плешивого сморчка по своей воле ни одна красна девица не посмотрит.
– Людолов поганый! Поди весь рост в бороду да корень ушел!..
Юная лекарка, выросшая в тульском селе, а посему прекрасно знающая, откуда берутся дети, хихикнула, тут же опасливо оглянулась на закрытую дверь и перелистнула страницу. Как говорится, подальше от греховных мыслей. Так и прошел остаток вечера: читала, мечтала, долго разглядывала картинки и сама не заметила, как задремала. Снился ей старший брат Ваня, выбившийся в подручники самого князя Василия Старицкого, вкусные пирожки, которые пекла покойная матушка, а под самый конец – ожившая картинка из «Руслана и Людмилы». Русский богатырь подхватил ее на руки и нежно сказал…
– Вставая, засоня!
Заполошенно подскочив и оглядевшись, Аглая увидела наставницу, на чьем ложе она невозбранно нежилась всю ночь.
– Ой! Я нечаянно!..
Прервав сбивчивые оправдания звучным хлопком ладоней, боярышня Дивеева с отчетливой смешинкой в голосе распорядилась быстро привести себя в порядок и нарядиться в праздничное платье, потому как прошлой ночью в Москву вернулся государь-наследник Димитрий Иоаннович. От такой новости, которую юная лекарка в равной степени ждала и боялась, у нее случился кратковременный ступор, сменившийся затем суетливой беготней. Однако прошел час ожидания, другой, третий… К полдню у будущей лекарки-травницы едва не приключился обморок. Обед и ужин остались нетронутыми, а с приходом ночных сумерек наставнице пришлось использовать навыки целителя на собственной ученице, утихомиривая у той самую настоящую истерику.
– Ну что ты, дурочка! Никому я тебя не отдам, никуда не верну. Говорила тебе ведь: что господину моему в руки попало, то для других пропало!..
– А если?..
– Никаких «если». Просто Димитрий Иванович с самого утра в покоях великого государя пребывает, потому и не призвал нас к себе.
В общем, и эту ночь Аглая провела на чужом ложе, зато утро следующего дня с лихвой компенсировало ей все переживания. Началось все с того, что ее подняли раньше обычного и вместо горячего завтрака отвели и усадили в какой-то непонятный возок, открытый солнцу и всем ветрам. Затем место напротив нее заняла незнакомая девица с седыми прядями в волосах…
– Да как же без нас-то?!
– Кто же за горлицей нашей досмотрит, кто же ее обиходит?..
Не слушая собственных мамок-нянек, царевна Евдокия со счастливой улыбкой забралась в еще один возок, составив компанию личной царской целительнице.
– Батюшка Иван Иванович, смилуйся! Не допусти урона чести девичей…
Четырнадцатилетний царевич ловко запрыгнул в седло рослого жеребца-венгерца, удостоив служанок короткого совета:
– Пошли вон, дуры.
Его младший брат для посадки на гнедого мерина-кабардинца воспользовался помощью постельничих сторожей, моментально образовавших живую лестницу. Жалобных стенаний добросердечный Федор Иоаннович предпочел не услышать.
– Государь-наследник, на тебя уповаем!..
Откровенно пялясь на красивого юношу в белом кафтане, русоволосая юница едва не прослушала, как тот ответил согнувшимся в поклонах теремным челядинкам:
– Зря уповаете, батюшка прогулку дозволил.
Удивительно мелодичный смех царевны на мгновение перекрыл «кудахтанье» дородных «наседок», а затем возки двинулись вперед. Под высокие колеса ложились улочки Китай-города, затем посадов, через некоторое время кончились и возделанные поля с общественными выпасами, но кое-кто из путешественниц этого так и не заметил, убаюканный мягкими покачиваниями невиданного доселе экипажа…
– Аглая.
На обращение боярышни Дивеевой откликнулись обе придремавшие путешественницы. Дружно покинули свои места, оказавшиеся неплохими лежанками, огляделись и сразу увидели заросший деревьями и густым кустарником берег Москвы-реки, образующий что-то вроде небольшой заводи, в которой неизвестные умельцы устроили небольшую летнюю купальню. До ушей донеслись легкие взвизги, плеск воды, разные позвякивания-побрякивания и недовольный голос наследника трона:
– Ну-ка брысь купаться, мелочь!
– А вот и нет!..
Ошеломленные видом дочки великого государя – простоволосой, голоногой, скачущей по траве в одной льняной рубахе, две девицы и вовсе окаменели. Когда на их глазах хохочущую Евдокию подхватили на руки и бесцеремонно забросили в теплую воду.
– Ви-ии!!!
Плюх!..
Хорошему примеру последовал и царевич Иван, спихнувший с берега осторожничающего младшенького и тут же с неразборчивым ревом влетевший в реку сам.
Плюх!!!
– Кхм.
Русая и седовласая девицы все так же дружно прикрыли рты и повернулись к Дивеевой, только сейчас заметив, что та тоже сменила нарядную одежду на легкую белую рубаху до пят.
– Переодеваться вон там.
Проследив направление, они увидели два небольших шатра, разбитых на разных концах заводи – причем так, чтобы в них было удобно заходить и с берега, и из воды.
– Зеленый наш, не перепутайте.
Ошибиться было сложно, потому что только у одного из шатров спуск в воду был прикрыт этаким коридором из натянутой на жердинах ткани, дабы не было урона девичьей чести из-за мокрых рубах, облепляющих пока еще незрелые прелести. Медленно переодеваясь, Аглая исподтишка косилась на седовласую девицу и даже почти решилась спросить, кто она такая, но просто не успела – та вышла из шатра вперед нее. А потом были ласковые волны, свежий ветерок и азартные крики царевичей, весело перекидывающихся меж собой небольшим мячом и довольно быстро втянувших в свою забаву и всех остальных…
– Здорово было!..
Ближе к полудню любители водных игр выползли на прибрежную травку, обессилевшие, но безмерно довольные. Переоделись в сухое, собрались под матерчатым пологом и дружно забурчали голодными животами.
– Ваня, дрова – твоя забота.
Средний брат государя-наследника тут же подхватился и потопал к синему шатру – вроде как там позади стопок со сменными штанами и рубахами был небольшой топорик?
– Федя. Вон там вчера постельничие немного камней натаскали – выложи из них костровище.
Проследив, где надо «оформить» каменный круг, самый младший в царской семье энергично принялся за дело.
– Дуня. Набери мелких сухих веточек на растопку.
Царевна, довольно подпрыгивая, тут же убежала вслед за братом Иваном.
– Аглая.
Две бывших селянки на удивление дружно сделали шаг вперед и покосились друг на друга, на что синеглазый Рюрикович как-то неопределенно хмыкнул. А затем протянул руку и необидно подергал за русую косу:
– Ты будешь Аглая Белая.
Сильные пальцы легко огладили седую прядь.
– А ты, ученица, скоро вернешь себе прежний цвет волос – иссиня-черный, как вороново крыло.
Осчастливив слегка растерявшихся девиц довольно необременительными поручениями, сам государь-наследник ненадолго скрылся в «мальчиковом» шатре, чтобы вернуться с двумя большими корзинами. Пока притащивший кучу хвороста Иван складывал из сучьев и сухой травы «шалашик», заодно переругиваясь с обидевшейся на него сестрой (подумаешь, ветки сплошь зеленые – зато их много!), Домна пристроила наполненный водой котелок на треногу, которую установили совместными усилиями Федора и обоих Аглай.
– А где огниво, Мить?..
Недолго покопавшись во внутренностях сначала одной, а затем и второй корзины, наследник вытащил на всеобщее обозрение маленькую шкатулочку. Откровенно некрасивую, к тому же еще и склеенную из обычной толстой бумаги.
Чирк-ффыр!
Открывший было рот для вопроса, царевич Иван тут же его закрыл, с большим интересом разглядывая очередную братнину придумку, которую тот медленно потушил.
– Вот этой головкой чиркни о вот эту полоску на боку коробка – спичка и загорится.
Чирк-ффыр!
– И я хочу!..
Дождавшись, пока по хворосту поползут дымные язычки пламени, шкатулочку с деревянными палочками попыталась отобрать Евдокия, однако потерпела быстрое и сокрушительное поражение.
– Митя, ну скажи ему!!!
Усмехнувшись, любимый брат достал из корзины еще несколько коробков, и пока тонкие палочки горели, в котелке начала побулькивать подсоленная вода. Дальнейшее напоминало какую-то алхимию: в пустые миски из одного кулечка посыпались мелкие кусочки чего-то, пахнущего копченой курицей; из другого – настоящая смесь из зеленого лука и вареного яйца; из третьего – золотистые нити непонятно чего, ломающиеся в руках с легким хрустом… А затем все это обильно залили кипящей водой.
– Куда! А руки помыть?
Сглатывающая обильную слюну толпа шустро сбегала к урезу воды, затем к шатрам за мылом, потом опять к краю берега, а по возвращении их уже ждали пшеничные лепешки, большой кувшин кваса и мисочки с чем-то умопомрачительно вкусным.
– Больше нету, да?..
Судя по голодным взглядам, царевич Федор огласил общие настроения.
– Позже еще приготовлю. А пока… Белая, венки из цветов плести умеешь? А кузнечиков ловить?..
Русоволосая Аглая от такого вопроса даже как-то обиделась. Кто же из девочек такого не может? Поди, только какие-нибудь неумехи-растеряхи косорукие.
– Вот и хорошо, научишь Дуню. Обе – брысь, пока не позову!
Братьям синеглазый придумщик поручил взять в шатре веревку и привязать ее к толстой ветке кряжистого дерева, нависающего над берегом, а личным ученицам и себе оставил самое неинтересное. То есть помыть лукошко отборных боровиков, почистить парочку огурцов, снять кожурку с некрупных плодов…
– Учитель, но это же паслен клубненосный?!
– Я же уже говорил, что предпочитаю называть его картофелем. А ягоды Pomo d’oro – помидорами.
Чик-чик-чик-чик!..
Четырнадцатилетняя селянка, семнадцатилетняя барышня из детей боярских и два младших брата – все они с одинаковым удивлением в глазах смотрели на то, как быстро, ловко, а главное – ПРИВЫЧНО будущий государь Московский и всея Руси орудует поясным ножом. С равной легкостью шинкуя на одинаково-ровные ломтики и клубни Solanum tuberosum, считающегося в Европе довольно ядовитым растением, и сладковато-сочные головки самого обычного репчатого лука. Тем временем царевич Дмитрий вывалил большую часть порезанной зелени и помидорок в одну большую миску, затем посолил, перемешал и полил сверху какой-то тягуче-золотистой жидкостью. И все бы ничего, если бы та самая жидкость не была налита в стеклянную колбу из тех, что использовались только царскими алхимиками и в зельеварнях Аптечного приказа!..
– Маловато посолил.
Исправив свою оплошку, юноша с тяжелой гривой серебряных волос вновь снял пробу, вдумчиво ее прожевал, после чего добавил немного подсолнечного масла.
– Наставник?..
Насмешливо фыркнув, юноша отложил миску в сторонку и погнал учениц и братьев осваивать новый вид развлечений. Та самая веревка, кою с немалым трудом привязали к ветке дерева, обзавелась коротенькой перекладиной, в которую тут же вцепился догадавшийся обо всем Иван. Разбежался назад и повис на руках, поджав ноги…
– А-аа!..
Плюх!!!
Пролетев над водой пару-тройку саженей, царевич вспорол речную гладь, с невнятным возгласом и целым фонтаном брызг ухнув в нагретую августовским солнышком воду. Вынырнул, тряся головой, увидел летящего на него Федора и резко ушел на глубину.
Бултых!!!
Примчавшиеся царевна и ее русоволосая учительница тут же последовали их примеру – оглушив своими взвизгами даже речную рыбу.
– Господин мой. А можно мне не прыгать?..
Услышав, что ее никто не неволит, Аглая Черная вздохнула с нескрываемым облегчением и тут же вернулась к догорающему костру.
– Молчунья.
– Ты поначалу не лучше была.
Согласно кивнув, Дивеева быстро огляделась по сторонам и подошла поближе к своему синеглазому повелителю, начав что-то тихо рассказывать. Или просто жаловаться – ее двенадцатилетняя ученица, трусившая прыгнуть и набиравшаяся храбрости на берегу, время от времени умудрялась услышать целые фразы:
– …Говорит, низ живота ломит, нет ли у тебя притираний али мазей каких?.. Руки, говорит, у тебя нежные да ласковые!.. Вроде как нечаянно прикоснется и поглаживает, поглаживает! А служанки…
Юная лекарка совсем было решилась отправиться в короткий полет, вот только услышав звучный хохот Димитрия Иоанновича, от неожиданности споткнулась и едва не выпустила шершавую перекладину. Но все же собралась, разбежалась и – шумно плюхнулась в ласковые объятия реки, так и не услышав самого интересного:
– Некогда моя мачеха разыграла небольшое представление, добиваясь для своего брата чина окольничего. Мне это не понравилось, и я преподнес ей небольшой «дар». Когда ты проверяешь ее на хвори телесные, она ощущает себя примерно вот так…
Наследник даже не пошевелился, но его первая ученица внезапно порозовела. А потом и вовсе чуть-чуть сгорбилась, когда набухшие соски стали слишком уж явно выпирать сквозь тонкий лен рубахи.
– Пользуй ее как обычная лекарка, и царица быстро потеряет к тебе интерес.
– Учитель!..
– Н-да?..
Возбуждение резко схлынуло, оставив после себя приятную истому.
– Мне хотелось бы знать, господин мой, судьбу того камня, что я нашла на своей дороге.
Покосившись на бывшую тульскую холопку, старавшуюся не отплывать от царевны Евдокии, семнадцатилетняя боярышня выразительно изогнула соболиные брови.
– У нее нет дара целителя…
Домна склонила голову, пряча искреннее огорчение и даже печаль – она довольно сильно привязалась к девочке. Возможно, господин разрешит оставить ее при себе в качестве личной челядинки?..
– …однако Аглая показывает хорошие задатки лекарки-травницы.
Вспыхнув облегченной улыбкой, Дивеева мазнула безразличным взглядом по большой ладье, проплывающей мимо их заводи. Перевела взор на слегка зашевелившихся постельничих сторожей, доселе практически незаметных, набрала воздуха для следующего вопроса…
– Нет. Ее господином будет другой. Вернее, госпожой.
В отличие от русоволосой селянки, царевна Евдокия почти сразу почувствовала внимание брата – правда, истолковала его на свой лад:
– Мить, давай к нам!!!
Ласково улыбнувшись сестре, государь-наследник притянул к себе болтающуюся веревку. Скользнул пальцами до перекладины и остановился:
– Дуня желает всерьез изучать алхимию и травничество, но батюшка того никогда не дозволит.
Домна понятливо кивнула. В царстве Московском все необходимые для будущих невест науки и умения были изложены в приснопамятном «Домострое» и отступление от «заповеданной дедами старины» сильно не одобрялось. А так как великому государю и всей семье его до́лжно было подавать своим подданным постоянный пример благочестивого поведения и неукоснительного соблюдения всех законов и традиций…
– Меня же не устраивает обычный ее досуг.
Надо сказать, что наиглавнейшим занятием царевен было изучение Евангелия и жизнеописаний русских святых. Также наличествовала небольшая практика по управлению своими комнатными боярышнями и мастерицами из Полотняной казны – последнее, кстати, позволяло очень хорошо разбираться в тканях и драгоценных украшениях. Всё! Считалось, что для царской дочери этого более чем достаточно. Потому что их основным предназначением было отнюдь не блистать своей высокой ученостью, а укреплять родительский престол путем выгодных династических браков. Следовательно, и требования к ним состояли в основном по части внешнего облика, здоровья и плодовитости. Нет, положены были Евдокии и развлечения, соответствующие ее высокому статусу. Но опять же чтение одобренных духовником книг, молитвенные бдения в домашней часовенке и воскресные (а также праздничные) службы в Успенском соборе. В качестве основного обыденного досуга настойчиво рекомендовались занятия вышивкой и прочим необременительным рукоделием. Также ей не возбранялось собирать и тихонечко обсуждать слухи о придворной жизни, гулять по обзорным галереям Теремного дворца, а зимой – кататься с горки и развлекаться снежками и устройством снеговиков. И то, последнее – исключительно руками челяди и комнатных боярышень!..
– Поэтому у Дуни появится новая личная челядинка, которую она отправит под твое начало постигать нелегкую науку врачевания и фармации. А чтобы Аглая не ленилась, сестра время от времени будет устраивать своей служанке неожиданные проверки. В моих покоях, например. Или малой зельеварне.
Семнадцатилетняя целительница легко поклонилась, принимая и понимая волю своего синеглазого господина.
– Митя, ты скоро?!
Успокаивающе помахав рукой, наследник перехватился поудобнее, коротко разбежался, а когда перекладина начала свой путь к реке, ловко извернулся и зацепился за нее ногами. Короткие мгновения полета, затем тело резко прокрутилось и почти без брызг…
Бульк!
…ушло в набегающие на берег волны. Вот только вместо того, чтобы благополучно вынырнуть, Димитрий Иоаннович ушел в глубину, долго, удивительно долго не всплывая наверх за глотком живительного воздуха. Чем дольше он не появлялся на поверхности, тем чаще вставали в полный рост встревожившиеся постельничие сторожа, окружившие заводь этаким незримым прежде частоколом. Минута, другая, третья, а затем кто-то легонько дернул за ногу взвизгнувшую Евдокию. Резко переполошился Федор, разглядевший размыто-белое пятно у самого дна, парой сильных гребков попытался отплыть в сторону засмеявшийся Иван… Тщетно! Каждый из них вслед за сестрой ощутил на себе касание большой «рыбины». Пока младшие братья отплевывались от попавшей в рот воды, старший медленно всплыл на поверхность. Но только для того, чтобы тут же удрать на берег от разгневанной Дуняши.
– Ну погоди, я тебя тоже!..
Увы, что именно грозилась устроить царевна своему любимому, но иногда абсолютно несносному братику, так и осталось тайной, потому что Иван поднырнул под сестру и основательно окунул ее в теплую августовскую водичку.
– Тьфу!.. Ах ты, злыдень! А ну иди сюда!!!
К тому времени, когда Евдокия устала гоняться за обидно посмеивающимся братом, царевич Федор уже давно покинул реку, переоделся и спокойно сидел у костровища, гипнотизируя голодным взглядом крышку большой сковороды, под которой жарилось что-то вкусное с грибами. Или котелок, в котором варились белесые клубни очищенного от кожуры кар-то-феля. А когда становилось совсем уж невтерпеж и в животе бурчало особенно громко, можно было полюбоваться игрой огненных лепестков и рдеющими в глубине костра углями, в которые, кстати, зачем-то закопали дюжину земляных яблок.
– Аглая, займись.
Седовласая девица тотчас принялась хлопотать с будущим картофельным пюре.
– Домна, Белая, это на вас.
Целительница и ее юная ученица послушно начали готовить свекольный салат и нарезать нежнейшую грудинку одинаково-ровными ломтиками.
– Накупались?..
Уставшие до приятной ломоты, но безмерно довольные, «охотница» и «дичь» упали на толстые коврики рядом со старшим царевичем.
– Ага.
– Угу.
– Мясо, хорошенько отбитое для пущей нежности, затем вымоченное в легком вине и напоследок слегка натертое восточными пряностями…
Все, кто был рядом с костром, невольно сглотнули и заранее закивали головами, показывая – будут, еще как будут!!!
– Сейчас пожарим на камнях.
– У-уу!!!
Тихонько посмеиваясь над окружающими его обжорами, будущий государь достал из корзины тонкие ломти свинины, сбрызнул первый из четырех округлых булыганов подсолнечным маслом и шлепнул на подготовленное место сочную мякоть. Пока первая порция доходила до нужной кондиции, он напластал хлеб, поручил Федору красиво разложить селедку с луком, отправил Ивана за новой охапкой дров, помешал исходящую парком на сковородке картошку с грибами… Даже Евдокии досталось важное и, вне всяких сомнений, ответственное поручение – вооружившись поясным ножом брата, она старательно (правда, все равно вкривь и вкось) нарезала соленые огурцы, невольно испачкав нежные ручки в пахучем рассоле.
– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослави нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благославлен во веки веков. Аминь!
То, что началось после молитвы, можно было обозначить всего лишь одним словом – жор! Накупавшиеся до синих губ и крупных пупырышков, позабывшие о времени, накричавшиеся и наплескавшиеся через край, отдыхающие обоих полов накинулись на приготовленную снедь так, словно голодали самое малое неделю.
– Вот и верь после этого жалобам твоих мамок-нянек, что-де кушаешь мало. Как они там плакались: ровно пташка малая клюет?..
Осоловелая от ударной порции пюре, салатов и мяса, синеглазая «пташка» кое-как утерлась рушником, привалилась к брату и приготовилась потихонечку задремать, но, увы, не получилось. Сначала ее отвлекли новой забавой под названием «лото», а когда в нее все наигрались, Митя затеял рассказывать про страну дальнюю и неведомую, Древним Египтом называемую. Он говорил – они же видели великие пирамиды, под чьей тяжестью стонет земля, а верхушки задевают облака. Длинную вереницу правителей-фараонов, коих при жизни почитали за небожителей, а после смерти потрошили, будто каких-то куриц. Страшных зверобогов страны Та-Кемет и их мудрых (а также очень хитрых) жрецов, обладающих множеством тайных знаний; простой люд, возделывающий илистые поля в одних только набедренных повязках; многоводный Нил, крокодилы в котором так велики и зубасты, что…
– Что, даже девы так голяком и работали?
Добродушно усмехнувшись, сказитель едва заметно кивнул. Девушки и девочки смущенно переглянулись, Федор сдавленно хихикнул, а царевич Иван, задавший столь нескромный вопрос, задумчиво покосился на Домну – мысленно представляя, как бы та смотрелась одетая (вернее, раздетая) по древнеегипетской моде.
– Я продолжу? История этой страны уходит в глубину веков, но можно достоверно сказать, что первый царь по имени Менес, объединивший Верхний и Нижний Египет в одно государство, надел двойную корону фараонов за три тысячи лет до Рождества Христова…
Очарование древними временами прошло только на закате, когда старший царевич закруглил свои речи и погнал всех в воду, теплую, словно парное молоко. Потом были прыжки через огонь и небольшой кувшинчик слабенькой медовухи, который они «тайно» распили, чувствуя себя уж-жасно взрослыми. Удивительно чистое небо, полное ярких звезд, потихонечку гаснущие в сером пепле угольки и легкая грусть из-за того, что все закончилось… В поднявшейся суете никто не услышал, как царевна Евдокия задала тульской селянке тихий вопрос:
– Хочешь ли ты служить мне, Аглая Сергиева?
Несмотря на то, что наставница все ей растолковала, девочка слегка растерялась:
– Д-да?..
– Отныне ты моя личная челядинка.
Поглядев куда-то в темноту позади новоявленной служанки и словно бы получив чье-то одобрение (хотя понятно – чье!), единственная дочь великого князя Московского и всея Руси на диво властно распорядилась:
– Повелеваю тебе обучиться на лекарку-травницу!..
Через полчаса, засыпая от мягкого покачивания рессорного возка, Аглая напоследок подумала – это был лучший день во всей ее жизни…

В первых числах сентября Москву посетила черная весть из Кракова – там в своей постели, в окружении свиты и в присутствии незамужней сестры Анны, скончался любитель и покровитель многих искусств, широко известный своим миролюбием и стремлением к добрососедским отношениям славный король Жигимонт Август. Не выразить словами ту печаль, что охватила великого государя Иоанна Васильевича!.. Так сильно было его огорчение, так велико расстройство, что уехал он с ближниками в Коломенское – где вот уже третий день кряду топил в вине свое горе по очень дальнему, но все ж таки родственнику.
– Отче, приляг на живот.
Вздохнув, архипастырь всея Руси послушно растянулся во весь рост на жестком ложе, после чего вновь отдался во власть тягучих размышлений. Смерть Августа открывала интересные возможности для Московской Руси – ведь именно династия Ягеллонов связывала королевство Польское и Великое княжество Литовское в одну грозную силу, которой опасались все ее соседи. А теперь? Шляхта польская и при живом-то круле не шибко рвалась защищать литовские рубежи от постоянных набегов крымчаков…
– Отче, перевернись на спину.
Стоило же их государю обрести последний покой рядом с могилой своего отца Сигизмунда Старого, как магнатерия Польши разом погрязла в спорах касательно дальнейшей судьбы королевства. Одни говорили, что для управления вполне хватит и Великого сейма, собираемого раз в год. Другие предлагали отдать руку Анны Ягеллонки и опустевший трон кому-нибудь из могущественной династии Габсбургов. Третьи склонялись к французским Валуа, четвертые смотрели в сторону Швеции и Дании. Пятые же вообще не видели никаких кандидатов в мужья законной наследнице почившего монарха, кроме как самих себя! Но, несмотря на все разногласия, родовитых поляков связывало общее убеждение. Даже вера!.. В то, что Литва послушно примет их выбор нового ОБЩЕГО государя, а вот в самом Великом княжестве насчет этого сильно сомневались. Как и в необходимости новой унии, окончательно и бесповоротно скрепляющей союз двух государств. Более того, в Юго-Западной Руси впервые за долгое время оказалось удивительно много сторонников Москвы. Успехи давнишних соперников в строительстве засечных черт и порубежной войне сами по себе были веским доводом, а если вспомнить, что московиты умудрились не допустить к себе моровое поветрие… Заложить на границе с Диким Полем сразу три новых города и кучу крепостиц; смутные слухи о невероятно богатых россыпях золота на Камне Уральском; и все больше и больше набирающую обороты торговлю тульским укладом, стеклом-фарфором и зеркалами… Опять же, подавляющее большинство крестьян, значительное количество небогатой литовской шляхты и меньшая часть магнатерии по сию пору пребывали в православии. Были, конечно, и противники Москвы, заодно являющиеся самыми горячими сторонниками новой унии: католические иерархи в полном составе, львиная доля их паствы, те из православных церковников, что «прогнулись» под Римскую курию, ну и родовитые литвины, исповедующие лютеранство, кальвинизм и (сюрприз!) иудаизм. Кстати, природные сыны Израилевы тоже были против, опасаясь погромов и того, что их погонят из страны. Пока все застыло в шатком равновесии, но сторонники сближения Москвы и Вильны потихоньку увеличивались в числе и влиянии. Было ли тому виной серебро, удивительно вовремя зазвеневшее в их карманах? Или большой набег степных людоловов, отразить который удалось лишь кое-как и с большими потерями среди шляхты и панцирных бояр? А может, сказались едва заметные поползновения Швеции и Дании в сторону Ливонских земель? Кстати, на последние и в Польше много кто облизывался.
– Я закончил, отче.
Основная причина образования столь сильной промосковской партии и ее же наиболее увесистый «аргумент», государь-наследник Димитрий Иоаннович отступил на шаг от своего изрядно одряхлевшего за последнее время пациента и сделал несколько движений руками, словно стряхивал с ладоней невидимую воду.
– Ну что, отроче, еще поживу?
Против ожидания царевич не улыбнулся в ответ, как и полагалось по заведенному меж ними обычаю, но лишь недовольно тряхнул тяжелой гривой живого серебра:
– Меня не было рядом с тобой слишком долго, отче. Да и тебе не стоило умучивать себя путешествием к архиепископу новгородскому.
Перекрестившись на иконы и поглядев на то, как наследник смешивает в кубке содержимое полудюжины аптекарских колбочек, Макарий невольно поморщился, заранее предвкушая «сладостный» вкус целебного питья.
– Гм?
С опаской сделав первый глоток, митрополит удивленно вздел кустистые брови и довольно покивал:
– Благостно, благостно!..
Выцедив нежданно вкусное лекарство мелкими глотками, глава Русской православной церкви посидел пару минуток в полнейшей недвижимости.
– Сколько мне осталось, Митя?
Убрав от глаз непослушную прядку волос, целитель уклончиво ответил:
– Все в руце Его.
По-доброму рассмеявшись, иерарх согласно кивнул:
– Устами твоими глаголет истина. Но все же хотелось бы отправиться на суд божий, не оставив за собой незавершенных дел.
Собирая и укладывая в шкатулку полупустые стеклянные колбочки, молодой Рюрикович едва заметно кивнул, показывая тем самым, что вполне понимает архипастырские резоны. Вот только раскрывать сокровенное все равно не стал, потому что в митрополичьи покои пожаловал вначале служка, а следом за ним и Мишка Салтыков, который (предварительно испросив и получив архипастырское благословение) тут же склонился к уху своего царственного господина.
– Отче, могу ли я заказать Якопу Фрязину твою парсуну? Славный бы вышел подарок батюшке на Рождество Христово.
Понятливо смежив веки, архипастырь Московский и всея Руси не удержался и переспросил, а точно ли успеют нарисовать его портрет к названному сроку?
– Не получится на Рождество, так подождем до Пасхи. Но вряд ли…
Приняв благословение, царевич тотчас покинул митрополичьи покои в Чудовом монастыре, оставив хозяина одновременно и довольным, и сильно озабоченным.
«Ну да, мне бы кто в свое время сказал, что всей жизни осталось – от трех месяцев до полугода. Я бы тоже и задумался, и озаботился. М-да, интересно, как-то там мой домик в деревне поживает? Наверное, никак – отсырел, покосился, пропитался запахом плесени. Любовно собираемую библиотеку соседи растащили на растопку да в сортиры, если только офицер-наследничек ее раньше на макулатуру не сдал. Стекло с теплиц точно разворовали. Яблоньки одичали, грядки сорняком поросли, колодец высох или его тиной затянуло…»
От воспоминаний и самих мыслей о прошлой жизни настроение Дмитрия, и без того застывшее на нижней отметке, испортилось еще сильнее, а тут еще и Салтыков за спиной чуть не лопался от едва сдерживаемых эмоций.
– Сколько ногаев прибыло?
– Двое мурз из тех, что клятву давали, при каждом десяток оружных нукеров. Воевода белгородский на них подорожную скопом выписал, а для пущей надежи и порядку отрядил полусотню детей боярских в сопровождение. От него же привезли роспись освобожденных полоняников да грамотку с перечислением табунов и отар, коими кланяются мурзы за свою свободу и здравие.
Слегка отставив в сторону руку, царевич шевельнул пальцами. Затем еще раз, более нетерпеливо, но сын оружничего лишь виновато поклонился, признавая за собой оплошку:
– Грамотки дьячок приказной взял. Как и список меховой рухляди, казны золотой и серебряной и иного прочего, что привезли басурмане с собой.
Одним лишь взглядом выразив подручнику свое недовольство, первенец великого государя отослал его прочь, за плотное кольцо чернокафтанной стражи.
«А вот и они, победители в увлекательной игре на выживание! Настоящие специалисты по части удавить и отравить ближнего и дальнего своего, профессиональные параноики и безжалостные властолюбцы… Ай хороши, красавцы!!!»
«Красавцы» на первый взгляд совсем не производили впечатления: лежали себе смирнехонько на носилках между двух коней, дышали кое-как, временами подергивались, а иногда даже позволяли себе и поскрипывать зубами. Одним словом – дряхлые развалины, а не гордые степные князья. Но!.. Первое впечатление, как известно, бывает обманчиво, и на самом деле конкретно эти ногайские вожди являлись очень незаурядными личностями. Доказательством тому служила судьба остальных родовых и племенных вождей, отпущенных за выкупом после принесения клятвы наследнику престола Московского – их родственники и ближнее окружение посчитало, что проще и выгоднее устранить неудачливых вождей, нежели платить столь высокую цену за их жизнь и свободу. А вот Дышек-мурза и Ахмад-мурза изначально не были согласны жертвовать собой ради общего блага, отчего и вырезали всех возможных «доброжелателей» сразу по возвращении в родное кочевье, а их имуществом пополнили свою изрядно оскудевшую казну. Тем более что оное им изначально не принадлежало, а значит, при исчислении выкупа можно было его и не учитывать…
– Долгие лета государю-наследнику!
Стоило Дмитрию остановиться у конных носилок, как рядом моментально образовался постельничий дьяк с небольшим блюдом, на коем и обнаружились аккуратно разложенные грамоты с перечнем почти добровольных пожертвований в царскую казну.
«Ну-ка, что у нас здесь? Семь сотен цехинов, двенадцать тысяч акче, золотая и серебряная посуда, женские украшения, шатры, седла, ковры и шелковая одежда, пять чистокровных арабских скакунов, три дюжины жеребцов-ахалтекинцев… Еще бы кобылиц к ним столько же! Шелковая одежда, шкуры барсов и леопардов, пряности и благовония. Хм?.. И ни одной сабли, лука со стрелами или бахтерца. Ну понятно, орудия труда отдавать никак нельзя, иначе в набег с пустыми руками идти придется».
В другой грамотке белгородский воевода для начала обстоятельно доложился о том, как принял и обустроил освобожденных из ногайского полона мужиков и баб. Затем известил, что некоторая часть бывших полоняников пожелала записаться в порубежную стражу и боевые холопы, в основном те, у кого ногаи убили всех родных. Ну а напоследок сей достойный предводитель воинов запросил инструкций – на тему того, что ему делать с многотысячным овечьим поголовьем и десятком табунов степных лошадей.
«Нашел у кого спрашивать! О конине да баранине пусть голова у казначея и его дьячков болит. Или это батюшка меня так в очередной раз проверяет? Ладно, об этом позже».
Шагнув к первому мурзе, глядевшему на него с тщательно скрываемой ненавистью, наследник громко (другим ведь тоже интересно) спросил:
– Весь ли полон освободил? Весь ли выкуп привез?
– В-весь!..
Говорить родовитому ногаю было трудно, и совсем не из-за удушающих объятий жадности, нет – из-за ноющей, дергающей, режущей боли по всему телу, терпеть которую молча было все труднее и труднее.
– Да будет клятва твоя тому судией.
Мурза резко дернулся и застыл, затем с недоверчиво-радостной гримасой пошевелился на своем неудобном ложе. Боль ушла! Гортанно рассмеявшись, Ахмад попытался покинуть изрядно надоевшие носилки, тут же обнаружив, что левая нога ведет себя как чужая. Тело не держит, сгибаться-разгибаться не хочет… Прошипев что-то неразборчивое, степной князь покосился на нукеров, чьи пустые ножны навевали одну лишь тоску и неуверенность, и привалился к коню, зашептав молитву Всемилостивому и Милосердному.
– Видать, не все ты отдал, что обещался?..
Дернувшись от насмешки, звучащей в голосе ненавистного колдуна, мурза снял с себя богато изукрашенный пояс и надавил заскорузлым ногтем на одну из множества выпуклых золотых бляшек.
Щелк!
Засиял на свету крупный рубин.
Щелк!
Блеснул сапфир чистой воды.
Щелк!
Большая жемчужина едва не улетела в пыль.
Щелк!
Темно-зеленый изумруд впитал в себя лучи сентябрьского солнца.
– Довольно.
Оглядев пояс и подсчитав, сколько камней ждет своего нового хозяина, Дмитрий прислушался к эмоциям «дойной коровы» и едва заметно кивнул, одновременно с этим внося в Узор степняка последние изменения:
– Выкуп отдан и принят. Да будет клятва твоя тому свидетелем и судией!
Чистая совесть, разом опустевшая казна и окончательно выздоровевшая нога вызвали в гордом номаде волну столь сильного наслаждения, что в себя он пришел лишь спустя пару-тройку минут. Как раз чтобы узреть перекошенное лицо Дышек-мурзы, который вынужденно расстался с последней памятью о безвременно усопшей родне, выраженной в материальных предметах! То есть золотыми и серебряными перстнями, разными там цепочками-браслетами и дорогим оружием из смертоносного дамаска и булата.
– А теперь весь ли выкуп ты отдал?
– Да!
Увы, и эти слова оказались ложью, неспособной исцелить правую руку излишне хитроумного ногайского вождя. И только когда один из его нукеров расстался со своим поясом, в котором наподобие золотой чешуи были зашиты золотые султани, злой недуг окончательно отступил.
– Выкуп отдан и принят. Да будет клятва твоя тому свидетелем и судией.
Пока Дышек переживал волну острого наслаждения, его собрат по несчастью был вынужден слушать презрительный смех свиты синеглазого царевича и их весьма оскорбительные шутки. Воистину, горе побежденным!.. Впрочем, московский чернокнижник внезапно решил утешить своего ногайского гостя:
– Не печалься, Ахмад. Племя и род твой ослабели, казна оскудела, но зато ты жив, здоров, и более ничего мне не должен. А вот те, что убили своих имельдеши и мурз вместо того, чтобы собрать им выкуп, приняли их клятвы и долг на себя. Москва ничего не забывает, никогда не прощает и всегда взыскивает со своих должников – золотом или кровью.
За то время, что родовитый номад переваривал негромкие слова «утешения», Дышек-мурза благополучно пришел в себя. Почти благополучно – судя по тому, с каким видом он щупал штаны между ног, у него все же приключилась небольшая неприятность. Или, хе-хе, приятность – кто его там разберет? Позволив себе всего лишь одну злорадную усмешку, Ахмад собрался и с подобающей вежливостью вопросил о судьбе своих нукеров, томящихся в урусском плену…
– Многие лета государю-наследнику!!!
Увы, но дальнейшему разговору, и хотелось бы надеяться – небольшому торгу о цене выкупа за выживших батыров, помешали сразу два обстоятельства. Во-первых, все прибывающая толпа тех, кто желал лицезреть (хотя бы и издали!) сереброволосого отрока и даже, может быть, получить от него благословение или хотя бы мимолетный взгляд. Второй же причиной-препятствием стало появление сына оружничего боярина Салтыкова с какой-то явно важной вестью, выслушав которую четырнадцатилетний царевич разом потерял интерес к «дойным коровам» из степи.
– Десятник.
Увидев повелительное мановение затянутой в перчатку руки, один из командиров чернокафтанной стражи тут же приблизился:
– Мои гости желают навестить своих соплеменников в Старице. Займись.
Поклонившись, а затем и дождавшись ухода царственного отрока, постельничий сторож на отменном татарском языке заверил поскучневших мурз, что непременно удоволит все их пожелания. И по части осмотра старицких каменоломен. И насчет выкупа тех нукеров, кто в этих каменоломнях смог выжить. Главное, чтобы у дорогих гостей хватило русских полоняников на обмен!.. Меж тем стоило первенцу великого князя Московского ступить под сводчатые потолки Теремного дворца, как шаг его заметно ускорился. Дворцовые переходы с замирающими при его приближении постельничими сторожами, слабый сумрак нескольких проходных горниц, раздражающе громкий топот родовитых сверстников за спиной, старающихся не отстать от своего сереброволосого повелителя…
– Доброго здоровьичка, Димитрий Иоаннович.
Скользнув равнодушным взглядом по двум верховым челядинкам сестры, Дмитрий жестом усадил ближников на широкие лавки Прихожей и двинулся вперед.
– Господин мой, близится время обеда…
Замедлив шаг, хозяин покоев глянул на замолчавшую свиту и после коротких размышлений решил немного ее побаловать. Заслужили!.. Гм, в основной своей массе. К примеру, тот же Тарх Адашев, радующий будущего великого государя своей надежной исполнительностью, здоровым честолюбием и весьма ценным умением молчать обо всем, что касается его господина. Даже исповеднику нагрубил, когда тот проявил неуместный интерес! Как такого не поощрить?.. Или, например, княжич Скопин-Шуйский. Военачальник из него выйдет весьма посредственный, да и в посольских делах он будет всего лишь твердым середнячком. Зато успехи Василия как управителя-хозяйственника уже сейчас показывали, кто именно будет следующим главой Поместного приказа. Между прочим, второго по важности приказа в Московской Руси!
– Распорядись накрыть нам в малой Трапезной.
Прикрыв за собой резные створки, царевич прошел Крестовую и встал на пороге Кабинета, на короткое мгновение залюбовавшись открывшейся ему картиной. Евдокия, забравшаяся по приставной лесенке под самый потолок ради небольшой книжки о скитаниях хитроумного царя Одиссея, да так и присевшая с ней на широкую перекладину. Брат Федор, забравшийся на широкую лавку с ногами и полностью ушедший в многостраничную «Песнь о Нибелунгах». Ну и один из трех стряпчих Колычевых с небольшим ларцом в руках, старательно избегающий даже мимолетных взглядов на синеглазую девочку и черноволосого мальчика, впрочем, судя по всему, для них он был чем-то вроде живой мебели. Не мешает, и ладно!..
«И я не буду мешать».
Бесшумно отступив обратно в Крестовую, Дмитрий коснулся мужского Узора, поманив затем встрепенувшегося слугу к себе.
– Привез травницу?
Разогнувшись из низкого поклона, Филофей виновато покачал головой:
– Отказалась, Димитрий Иванович. Уж как ее ни соблазнял, как ни улещивал!.. На три раза все растолковал, с вежеством и уважением, а она уперлась и твердит, что-де и с места не сдвинется. И ежели кому-то захотелось ее повидать, то пусть сам и приезжает. Карга старая!
Помявшись, средний Колычев неуверенно добавил:
– Боялась она чего-то, Димитрий Иванович. Чего – не понял, но опаска с ее стороны точно была.
Помолчав, синеглазый целитель недовольно шевельнул пальцами, досадуя на самого себя. Действительно, и чего это могла испугаться тридцатипятилетняя травница, битая жизнью и людьми? Да хотя бы того, что ее заманивают на подворье архиепископа новгородского Пимена, славного своим неутомимым рвением на поприще искоренения язычества и ведьмовства!..
«Мужчине она не поверит. Значит, напишем пригласительное письмо с тугрой и печатью, и отправим за ней… Домну? Нет, я навесил на нее одаренных отроков и юниц, так что пусть сидит с ними в Александровской слободе. Получается, что поездка светит второй ученице?..»
– Что у тебя там?
Облегченно (и очень тихо) вздохнув, стряпчий снял потрескавшуюся от времени крышку невзрачного ларца и поискал глазами, куда бы ее пристроить. Не нашел и зажал под мышкой – не на пол же ее бросать, коли руки заняты?
– Три книжицы с чертами и резами, древняя хроника земель новгородских и ветхое Евангелие.
Углядев на боковине ларца немудреную резьбу, складывающуюся во что-то неуловимо знакомое, Дмитрий озадаченно хмыкнул, но все же отложил более близкое знакомство с творчеством неизвестного мастера на потом. Первым сверху лежал летописный свод, и был он действительно древним: толстая и основательно засаленная обложка с отчетливыми следами чьих-то зубов (и даже удара ножом), надорванные и порядком истрепанные страницы, исписанные мелкой глаголицей с редкими вставками на древнегреческом…
«Так, что у нас здесь?.. «Писано в году шесть тысяч семьсот тринадцатом от Сотворения мира, в городе Переяславле-Суздальском монахом Исидором». О как! Двенадцатый век от Рождества Христова… Гм, неплохо».
А вот ветхость Евангелия, совсем наоборот, оказалась условной – потертая, это да. И пятна на заглавной странице были весьма подозрительного вида – словно засохшая кровь. Но, в общем и целом, экземпляр сохранился просто отлично. Одно плохо – Евангелие от Петра уже давно было признано Отцами Церкви несомненным апокрифом и подлежало немедленному уничтожению.
«Просто удивительно, сколько интересных книг можно найти в земле новгородской. Одно только плохо – за такие рукописные шедевры пастыри душ человеческих вполне могут и на костер отправить. Впрочем… Нет, мы же не какая-то там дикая Европа с ее инквизицией, религиозной нетерпимостью и мракобесием?.. У нас еретика тихо и мирно закуют в кандалы, после чего бросят в холодный поруб на верную смерть. Опять же тихую и незаметную. М-да».
Кстати, новгородские хроники тоже, в некотором смысле, были апокрифом. Потому как в Великом княжестве Московском правдивыми и поистине беспристрастными источниками были признаны лишь те рукописи на историческую тему, что были одобрены правящей династией и московскими митрополитами.
– Человечишко, что продал мне ларец, обещался к Масленице еще с полдюжины книжиц с чертами и резами сыскать и представить. Такоже и летописей примерно с десяток, да книг о божественном всяких разных. Все старые и… кхм, под запретом.
Надо заметить, что строгости возникли отнюдь не на пустом месте, ибо еще каких-то жалких сто лет назад иные «поборники справедливости» из Рязани или Литвы писали про московитов в таких тонах и выражениях, что было попросту непонятно, как-то еще бумага не сгорела от вложенной в буквицы ненависти? И это была не фигура речи – попадались Дмитрию книги, от которых веяло чем-то смутно-нехорошим. Что уж говорить об исторических хрониках времен Даниила Московского и Михаила Тверского – времен, когда решалось, кому главенствовать и править в Северо-Восточной Руси… Иногда казалось, что некоторые скромные и правдивые монастырские современники той эпохи писали свои труды не чернилами, а исключительно собственной желчью, пропитанной подсердечной ненавистью – концентрированной, тягуче-черной, способной обжечь душу и разум неподготовленного читателя…
– Вот только цену за свои труды он выставил без стыда и совести.
Бережно листая страницы последней из трех тоненьких книг и внимательно разглядывая вереницы непонятных закорючек, Дмитрий поторопил замолчавшего слугу мимолетным взглядом.
«Что-то чем дальше, тем больше крепнет подозрение, что я вижу перед собой какую-то разновидность скандинавского рунического письма».
– Без малого пуд серебра.
«Даже несколько разновидностей. М-да. Будем надеяться, что у меня в руках что-то действительно стоящее, а не какой-нибудь там сборник кулинарных рецептов».
– Дозволяю.
Бегло проглядев последний лист, страстный собиратель рукописей вдруг озадаченно изогнул брови. Погладил кончиками пальцев заднюю стенку толстой обложки, затем наклонил ее так, что в свете солнечных лучей едва заметно проявились отдельные штрихи-царапины основательно стертого (вернее, соскобленного) рисунка.
«Хм-м? Если включить фантазию, то можно предположить, что уголки задней… ага, и передней обложки некогда были украшены каким-то орнаментом. Вот только зачем его надо было уничтожать?»
Печально вздохнув, Дмитрий уложил очередную загадку веков минувших в ларец, медленно вернул крышку на место и слегка отстраненно поинтересовался:
– Ты там не устала стоять, солнышко?
Пока стряпчий мучительно долго соображал, что именно ему сказал государь-наследник, из-за его спины совершенно бесшумно вышла царевна Евдокия. Поцеловала хозяина покоев в подставленную щеку, недовольно покосилась на согнувшегося в поклоне мужчину, после чего вытянула из-за спины правую руку с зажатой в ней небольшой рукописью:
– Можно ее почитать у себя?
Уткнувшийся взглядом в пол Филофей (на деву царской крови могут смотреть только ее братья и отец!) чуть ли не против воли зацепился глазами за буквицы новой скорописи, вытисненные на обложке из полированной кожи нежно-розового цвета.
«Жизнеописание Тэмуджина Есугеевича из рода Борджигин».
– Можно.
– А эту?
Когда из-за тонкого девичьего стана показалась еще одна рукопись, стряпчий вновь не удержался и полюбопытствовал названием.
«Жизнеописание Владимира Святославовича из рода Рюрика».
– Нельзя.
Услышав отказ, юная красавица дрогнула губами и немедля убежала прочь, но только для того, чтобы быстро вернуться с новой книгой. Уже привычно мазнув взглядом по названию, Филофей буквально прикипел взглядом к обложке ВТОРОГО тома «Похождений Ивана-морехода». Того самого, на печатание которого митрополит Макарий так и не дал своего архипастырского благословения, к немалому огорчению множества князей да бояр царства Московского. Уж очень им понравилось сопереживать удачливому путешественнику! Опять же, перечисление богатой добычи, лихих поединков и фигуристых статей восточных красавиц так приятно горячило кровь…
– Нет.
Царевна, тихонечко вздохнув, унесла его обратно. А средний из братьев Колычевых едва не проводил ее взглядом, спохватившись в самый последний момент, благо что государь-наследник милостиво не заметил его почти совершившейся оплошки.
– Напомни мне, сколько воев тебя сопровождает в поездках.
Отринув пустое сожаление и прочие посторонние мысли, Филофей четко доложил о десятке надежных и крайне молчаливых боевых холопов.
– Сколько охраны возьмешь с собой, когда поедешь к этому твоему человечишке?
Моментально сориентировавшись, охотник за древними рукописями успокоил своего повелителя словами о полусотне опытных рубак. Осторожно передал в холеные руки невзрачный ларец с драгоценным содержимым, почтительно склонился напоследок… и тут же повторил это нехитрое действо еще раз, потому как в покои наследника пожаловал чем-то сильно недовольный царевич Иван.
– Ступай.
В третий раз поклонившись в пространство меж двумя сыновьями великого государя, Колычев быстро удалился и не смог услышать, как Иоанн Иоаннович жалуется на то, сколь сильно его замучили жестокосердные наставники:
– Мить, ну зачем мне италийское наречие знать, а? Может, поговоришь с батюшкой, чтобы меня от этой докуки освободили?
Мимоходом дернув сестру за косу и ловко уклонившись от ответного «приветствия» увесистой книгой, взъерошенный подросток продолжил изливать свое праведное возмущение старшему брату. Причем с таким напором и так громко, что даже отличающийся повышенным миролюбием Федор начал проявлять признаки явного неудовольствия.
– Чего разорался?
– Цыть, мелочь!..
Не вслушиваясь в легкую перепалку братьев и сестры, Дмитрий в несколько движений открыл дверцу напольного сейфа, расчистил одну из полок от кипы исписанных листов и под недовольное бурчание оголодавшего живота переправил на освободившееся место добытые стряпчим книги.
– Сам такой!!!
«Когда уже там в трапезную позовут? Черт, вот ведь звонкоголосая!»
– Не ты ли, брат мой…
Шум за спиной хозяина покоев утих как по волшебству.
– …пожелал самостоятельно прочитать новейшие труды об устроении каменных крепостей, искусстве их правильной осады и войсках нового строя? Или известнейший манускрипт с поэтическим названием «Цветок битвы»?
Обернувшись к брату, Дмитрий насмешливо изогнул бровь, на что Иван тут же виновато отвел взгляд. Но от своей просьбы все равно не отступился:
– Так можно ведь и толмачам приказать, чтобы перевели?
– Хм. Да, тот же трактат «Новый труд» о болонской школе фехтования и впрямь можно прочитать с чужой помощью.
Улыбнувшись, наследник достал из нижнего отделения сейфа небольшой томик в нарядной замшевой обложке и перебросил его в руки четырнадцатилетнего упрямца. Царевич книгу поймал, затем нехотя раскрыл. И тут же начал заливаться густым ярко-красным румянцем!.. Приоткрыл в растерянности рот, как-то воровато огляделся, перед тем как перелистнуть страничку, уставился в невидимую остальным гравюру жадным взором…
– Дуня.
Шагнувшая поближе к вздрогнувшему Ивану сестра тут же послушно вернулась на место, терзаемая муками неутоленного любопытства. Федор же, в отличие от нее, спокойно сидел на своем месте, с которого прекрасно можно было разобрать название заинтересовавшей (да, и его тоже) рукописи. Какие-то «Позы» Аретино?.. Надо бы запомнить…
– Ну что, брат ее ты тоже будешь читать с толмачом?

Глава 8

– Сэр! К вам просится Ричард Грей.
Привычно уклонившись от брошенной в него хозяйской туфли, доверенный слуга сэра Энтони Дженкинсона переставил две большие медные жаровни поближе к постели своего господина и невозмутимо уточнил:
– Сэр?
Посланник английской королевы и один из руководителей «Московской компании» со страдальческим стоном открыл глаза и тихонько выругался, разом проклиная и неурочного гостя, пожаловавшего в несусветную рань, когда сон особенно сладок, и октябрьские морозы, выстудившие спальню так, что даже под двумя толстыми одеялами его все равно временами доставал зябкий холод, и варварские обычаи пировать с обеда и до поздней ночи, с обязательным спаиванием гостей до полусмерти… Но более всего – эту дикую восточную страну, в которой он застрял по воле Ее королевского величества Елизаветы Первой вообще, и влиятельных акционеров компании в частности!!!
– Сэр?..
– Проводи его в кабинет.
Присоединился к своему соотечественнику английский дипломат только через полчаса, но отнюдь не из-за лени. Что вы!.. Просто пока верный слуга грел над жаровней его одежду, сэр Энтони добросовестно выполнял предписание знакомого доктора медицины, заключавшееся в регулярном приеме внутрь небольшого количества горячего вина со специями. Надо сказать, что данная процедура спасала его не только от простуды, но и от частой утренней меланхолии вкупе с нередкими приступами жесточайшего похмелья.
– Я надеюсь, что причина, по которой вы оторвали меня от дел, действительно важная.
Ничуть не смущаясь сухим тоном и весьма неприветливым (а заодно и слегка помятым) лицом Дженкинсона, посетитель вежливо кивнул – празднование совершеннолетия наследника трона Московии для любого цивилизованного человека было не удовольствием, но прежде всего тяжелым трудом. Постоянные перемены блюд, обязательные тосты, никаких танцев и общения с прекрасными леди…
– Очень важная. Сегодня у меня был один любопытный разговор…
Невольно поморщившись от ноющей боли в висках (проклятая медовуха!) и затылке (все же не стоило вчера мешать пиво с вином), невольная жертва русского гостеприимства подумала: не повторить ли ей лечебную процедуру еще раз? Так сказать, для более явного результата…
– …с розмыслом Найфеном Кондратьевым, личным учеником царевича Димитрио Иоанновича.
Все еще находясь во власти видения небольшого кубка с вином, английский дипломат рассеянно поправил почтенного негоцианта:
– Два дня назад великий князь Московии сделал его своим соправителем, так что…
Пару раз сморгнув набрякшими веками, сэр Энтони вдруг преисполнился дружелюбной вежливости, попросив своего доброго приятеля Ричарда повторить еще раз: с кем он имел разговор?
– С розмыслом Найфеном Кондратьевым, личным учеником государя  Димитрио Иоанновича.
– И о чем же вы говорили?
В полной мере насладившись достигнутым эффектом, Грей пододвинулся вплотную и принялся что-то тихонечко шептать, причем хозяин этому совершенно не возражал – иные дела огласки не терпят. Ну, почти.
– Что?.. Сколько?! Он хоть понимает, что́ просит?..
Негоциант на этот крик души лишь печально пожал плечами и после небольшой паузы продолжил свой крайне тихий монолог.
– Довольно, я вас понял. Тайна тульского уклада и новейшее оружие?.. Гм, неплохо. А фарфор, прозрачное стекло и зеркала? Особенно зеркала!..
– Он намекнул, что мог бы поговорить с теми, кто в этом разбирается. За соответствующее…
– Да-да, я помню. Проклятье!..
Вздрогнув от буйства чувств, вложенных в это короткое слово, Грей понимающе вздохнул. Да и то сказать – кому как не ему знать, насколько московиты жадны до серебра и золота… В свое время, отплывая в далекую северную страну, он лелеял планы отстроить там канатную мастерскую, дабы на месте выделывать крепкие веревки и канаты для корабельного такелажа. Во-первых, сырье на месте произрастания обойдется ему заметно дешевле. Во-вторых, готовый товар будет стоить куда дороже. В-третьих, в трюмы корабля плотно увязанных веревочных бухт поместится гораздо больше, нежели рыхлых тюков такой незаменимой для корабелов пеньки. Тройная выгода!.. Увы, все его надежды и основательно выверенные планы разбило одно-единственное обстоятельство – в Московии, как оказалось, уже имелись казенные канатные и парусинные мануфактуры. А еще было «Товарищество Суровского ряда», уверенно подминавшее под себя всю торговлю необработанной пенькой и льном и строящее еще целую дюжину частных мануфактур. И ко всему (как будто этого было мало!) в Москве обнаружилось неприятное изобилие голландских, португальских и даже испанских негоциантов, слетевшихся на запах прибыли, словно вороны на свежий труп!..
– Ричард, как можно быстрее устройте мне встречу с этим Найфеном. Надеюсь, вам не нужно напоминать об осторожности?
Послушно кивнув, англичанин покинул кабинет своего покровителя и (некоторым образом) спасителя, поддержавшего Грея в трудные для него времена. Не деньгами, разумеется, всего лишь словами участия и добрыми советами растерявшемуся соотечественнику. Вот кто бы знал, что в монастырях московитов выделывают превосходные мушкеты и пистоли, а в Соловецком и Кирилло-Белозерском ко всему еще и льют вполне приличные пушки из чугуна? Или что в Московии научились делать свечи, фитильки которых сгорают вместе с воском?
Меж тем, оставшись наедине со столь потрясающей новостью, Дженкинсон отдался во власть размышлений. Желание Найфена Кондратьева перебраться туда, где его таланты и знания оценят по достоинству, посланник английской королевы всемерно одобрял и поддерживал. В благословенном Альбионе тому будет гораздо лучше! К большому сожалению дипломата, будущий перебежчик уже сейчас показал себя очень жадным, амбициозным и недоверчивым человеком, попросив за свою дружбу и знания титул барона с соответствующими земельными владениями и пять тысяч полновесных золотых соверенов. Пять тысяч!!! Ну, положим с баронством вопрос еще можно как-то разрешить – это вполне разумная цена за секреты тульской стали. Но пять тысяч золотых монет, каждая из которых равна фунту стерлингов… Такая солидная сумма потребует не менее веских доказательств чрезвычайной полезности будущего верноподданного английской короны сэра Найфена Кондроу! Доказательств, которые можно будет подержать в руках, основательно проверить и, разумеется, переслать в Лондон. Опрометчиво тряхнув головой, Энтони замер и прошипел сквозь зубы что-то длинное на тему постельных взаимоотношений ангелов и чертей. Затем поглядел на полуденное небо сквозь слюдяное окошечко и выругался вновь – успокаивая себя лишь той мыслью, что сегодня последний день изрядно затянувшегося празднования в честь пятнадцатилетия наследника трона.
– Джонни!..
Едва не запустив в замешкавшегося где-то слугу высохшей чернильницей, Дженкинсон отдал несколько первоочередных распоряжений, в которые входила скорейшая доставка кубка горячего вина с пряностями и нового камзола со штанами-кюлотами (тот, что на нем, был слегка попятнан на груди брызгами медовухи и нес отметины подливок и жира на рукавах). Окончательно выправив самочувствие и переодевшись, сэр Энтони вознес краткую благодарственную молитву Отцу Небесному, прося его ниспослать толику терпения, дабы мог он пережить испытание пиршественным столом московитов. Затем накинул на плечи тяжелую шубу «с царского плеча» – знак особой милости великого князя к посланнику английской королевы, после чего и проследовал в небольшой возок, покрытый снегом снаружи и изморозью внутри. Поездка была недолгой, хотя и прерывалась несколько раз – горожане, разгоряченные празднованием совершеннолетия обожаемого наследника и воодушевленные бочками со стоялыми медами и вином, что выкатил для них под стены Кремля его царственный отец, иногда полностью перекрывали любую возможность проезда.
– А ты почему за здоровье государя Димитрия Иоанновича не…
Чья-то краснощекая и изрядно бородатая харя сунулась было в прикрытое занавесочкой оконце возка, привнеся с собой мощный винный запах. И тут же исчезла, выдернутая кем-то более трезвым обратно.
– Куда, дурень!..
– Пусти!
Страдальчески поморщившись, Дженкинсон поплотнее закутался в собольи меха и в какой уже раз дал самому себе зарок не экономить более на сопровождении. С другой же стороны, а чего ему опасаться? Московиты во хмелю были всего лишь веселы и дружелюбны (за малым исключением, разумеется), весьма выгодно отличаясь этим от более цивилизованных народов.
– Кто?
Занавеска вновь дернулась, когда в оконце заглянул воротный страж в багрово-красном кафтане стременного стрельца.
– Проезжай!
В свое время посол испытал немалое удивление, когда узнал, сколь мало среди бородатых варваров горьких пьяниц. Нет, хмельное они знали и пить его любили, но, как правило, медовуха, брага и вино лились рекой только на семейных торжествах вроде именин, крестин или свадеб (впрочем, даже тогда старались лишнего не пить, дабы не уподобляться говорящей скотине в человеческом обличье). В обычные же дни на столах московитов преобладали квас, молоко и простокваша, и надо сказать, этот местный обычай доставлял иноземным дипломатам и негоциантам немало огорчения. Потому как, во-первых, в Москве не было ни единого трактира или паба для любителей крепких напитков. Во-вторых, хорошее вино на корню скупал Хлебный приказ, родовитые бояре-князья и наиболее именитые купцы, оставляя на продажу разве что невкусную дешевую кислятину. И, в-третьих, приобрести что-то крепче слабенькой медовухи можно было только в Иноземной слободе, жителям которой были позволены винокурни для удовлетворения собственных нужд. Понятное дело, что тамошние цены откровенно не радовали…
– Стой!
В этот раз осмотреть внутренности возка пожелал воин в темном кафтане дворцовой стражи и он же молчаливо засвидетельствовал окончание недолгого путешествия. Путаясь в длинных тяжелых полах царского подарка, сэр Энтони выбрался наружу, огляделся и не смог удержать в себе довольную усмешку. Потому что увидел рядом с крыльцом Грановитой палаты тех, кого не удостоили приглашением на праздничное пиршество. А вот его позвали! Терпеливо мерз на пронизывающем ветру голландец Томас ван Бателаан – этот наглец совсем недавно перехватил прямо под носом у «Московской компании» крупную партию тульской стали в полосах и прутках, предложив приказным дьякам более выгодную цену. И вместо того чтобы уплыть к себе домой, остался, а вместе с ним еще трое голландских купцов, энергично скупающих вощеную парусину и мачтовый лес!.. Невдалеке от голландца синел выдающимся носом испанец Рамон Карвахаль, за неделю до начала осенних штормов приплывший в Ревель на корабле, чьи трюмы были основательно набиты селитрой, свинцом, медью и слитками олова. Этот мутноглазый католик знал, что делал, встретив самый радушный прием и выгодно обменяв свой груз на фарфор, малые зеркала, пушнину и столовую утварь из цветного стекла!.. Единственная радость, что весной он уплывет обратно…
– Рад вас видеть, сэр!
Повернувшись в ту сторону, откуда донеслось приветствие, Дженкинсон закаменел лицом. Потому что улыбаться представителю основных конкурентов своей компании он не собирался. Проклятая Ганза! Уже какой десяток лет издыхающая и все еще имеющая кое-какое влияние и силы, она встрепенулась при первых же слухах о московских диковинках. А проверив и поверив в их истинность, быстро отстроила себе дополнительные склады в Ревеле, Выборге и Новгороде, выкупила с милостивого разрешения царя усадьбу в Москве и прислала своего посла Альберта Родде, который тут же и начал отравлять жизнь честным английским негоциантам!!!
– Взаимно.
Обменявшись учтивыми поклонами с представителем весьма уважаемой в Любеке старой «патрицианской» семьи потомственных торговцев, один из владельцев «Московской компании» невольно ускорил шаг, пока ганзеец, чересчур хорошо владеющий искусством двусмысленных намеков и вежливых издевок, не попытался завязать с ним небольшой «дружеский» разговор. Впрочем, стоило Дженкинсону переступить порог Грановитой палаты, как жадный до прибылей негоциант тут же сменился в нем опытным дипломатом. Скинув шубу на руки подскочившим слугам и придирчиво оглядев себя в ростовом зеркале, англичанин одним элегантным движением расправил складку на жестком воротничке-фрезе и навострил уши, изо всех сил вслушиваясь в обрывки тихих разговоров.
– А я тебе говорю, что весна будет холодной и дождливой! Все приметы на то показывают, да и знаки верные имеются. Значит, последний урожай стоит придержать до правильной цены!..
– Толку-то? Хлебные амбары по всем городам от зерна мало что не ломятся, да и новые лабазы спешно достраивают. Нет, Илья Борисыч, тут надобно…
Миновав небольшую толпу разодетой в шелка и золото знати, англичанин сделал себе мысленную пометочку о возможном неурожае в следующем году. Так, на всякий случай.
– Григорий Лукьянович сказывал, что его людишки в Туле что ни месяц, то нового подсыла ловят, а то и нескольких – все дознаться пытаются до тайны уклада. А еще слухи ходят, вроде как завод этим летом будут от города поближе к рудникам переносить – недаром же кирпич да камень тесаный во множестве заготавливают… Я вот думаю, что неплохо бы нам под это дело…
Воевода и боярин Алексий Басманов склонился поближе к уху полковника стременных стрельцов (и тоже боярина) Василия Грязнова и что-то шепнул, после чего они оба удивительно одинаковым жестом огладили бороды.
– Поразмыслить надо!..
– Так я и не тороплю…
Удалившись от фаворитов государя Иоанна Васильевича, многоопытный дипломат припомнил все свои попытки добыть драгоценные секреты Московии – вспомнил и страдальчески поморщился. Потому что хотя лично ему и удалось откреститься от «неразумных подданных английской короны, коим жадность застила глаза», но для «Московской компании» это обернулось лишением посольского хлебного содержания и урезанием кое-каких привилегий. Первое было всего лишь неприятно (хотя теперь закупать еду, напитки, дрова и корм для лошадей приходилось самостоятельно и исключительно на свои деньги), а вот второе вылилось в довольно болезненные потери. Скажем, те же голландцы получили разрешение открыть свое торговое представительство в Ревеле. А с Ганзы сняли часть поборов и пошлин (правда, в обмен на обязательство поставлять царской казне медь, олово, порох и свинец), наложенных на нее еще дедом нынешнего великого князя. Скверно получилось, очень скверно! И кто знает, во что бы это вылилось, если бы не такие же провальные попытки представителей других держав проникнуть в тайны ровных зеркал, белоснежного фарфора и дешевой стали… А так – получилось, что все в почти равных условиях, с небольшим перевесом в пользу английских негоциантов.
– …на возах перевезли да на месте и собрали эту крепостицу вновь – благо что каждое бревно отдельно помечено. Землица там – палку сухую воткни, и то прорастет!..
– Ту палку степняки рано или поздно срубят!..
Прислушавшись к небольшому спору-беседе, сэр Энтони замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, слегка прислонившись к стене, покрытой затейливой росписью. Без нужды поправил жесткий воротник, затем пояс, огляделся и решил чуть-чуть отдохнуть перед новым кружением по палате.
– Ну, не скажи. Последние год-два наши порубежники сами ногаев да крымчаков за вымя щупают. Хе-хе!.. Покамест нежно да со всем обхождением, а вот когда устроение засечных черт закончится, тогда и поглядим, кто кого рубить будет.
Скользнув опытным взглядом по приглашенной на царский пир знати (и редким гостям иноземного происхождения вроде чересчур жизнерадостного Альберта Родде), посланник английской королевы принялся за привычное развлечение – делить князей-бояр и прочий придворный люд по их политическим интересам. Самой большой и весьма влиятельной партией были традиционалисты, недовольные постепенным усилением власти царя Иоанна Васильевича. Пока их недовольство тихо тлело, изредка прорываясь в виде шумных склок в боярской Думе и вражды с худородным дворянством, но это только до первых неудач или военных поражений московского владыки. Князья Долгорукие, думной боярин Кашин, окольничий Очин-Плещеев, князь Горбатый-Шуйский, царский печатник и думной дьяк Висковатов, конюшенный боярин Федоров-Челяднин, глава Порубежной службы князь Воротынский…
– Да вот те крест! При мне его спытывали на целине Дикого Поля – на два лемеха, с колесиками; дернину и слежавшуюся землю режет – ровно ножом каленым по маслу идет!..
– Поди и стоит этот твой плуг как боевой жеребец под седлом?
– От чего не ведаю, за то и не скажу.
Слегка шевельнувшись и на всякий случай запомнив непонятную беседу, англичанин перевел взгляд на вторую по численности партию придворных. Таких же знатных и богатых, как и первая, вот только во всем согласных с политикой великого князя Московии. Княжеские рода Палецких и Хворостининых, бояре и ближайшие родственники царя Захарьины-Юрьевы, князья Курбский и Черкасский, старомосковские дворяне Бутурлины, голова Большого наряда боярин Морозов. Чуть более дальние родственники правящей династии князья Глинский, Иван Бельский и Мстиславский – все они были верной опорой своему царственному родичу и повелителю.
– Сотня кобылиц и дюжина аргамаков-ахалтекинцев – из выкупа ногайских мурз государю Димитрию Ивановичу. Полторы сотни кобылиц-клепперов из ливонской добычи великого государя. Да два десятка отборнейших аргамаков-фари, что конюшенный боярин на прошлом месяце самолично у персидского купца сторговал и все Старицкому досталось!
– И ведь не в первый раз уже молодого князя скакунами одаривают. Интересно, за что это ему такая милость?
– Говорят, так Димитрий Иванович пожелал, а его спрашивать… гм, сам знаешь.
– М-да.
Третья партия состояла из недавно приближенных к трону худородных дворян вроде дьяков Посольского приказа Андрея и Василия Щелкаловых или родовитых, но не очень богатых бояр вроде Басмановых, Грязнова, головы Сыскного приказа Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского или влиятельнейшего дьяка Постельного приказа Бориса Годунова. Но даже среди них белой вороной выделялся Генрих Штаден, человек совершенно неблагородного происхождения, родившийся в семье немецких бюргеров и прошедший немалый путь от ученика священника до полковника иноземных наемников, он без раздумий выполнял любой приказ своего нанимателя и сюзерена. Хотя… пожалуй, этим отличались и все остальные в партии «худородных выскочек», готовые растерзать любого по малейшему намеку царя. Волки в человеческом обличье!..
– …на обратном пути с Камня Уральского стрелу башкирскую шеломом поймал, а? Не-эт, сынок, хватит. Вот оженю на старшенькой Микиты Офанасича, и пока мне внука не заделаете, ты с родовой усадьбы ни ногой!..
– Батюшка, ну не люба она мне!
Глянув на слабо знакомого боярина (или князя?) и его долговязого сына, убежденный холостяк Дженкинсон слабо удивился, потому что все родовитые отцы Московии вот уже второй год терпеливо ожидали того момента, когда великий князь Иоанн Васильевич объявит смотр невест для своего первенца. Ждали, понятное дело, не просто так, а чтобы не прогадать с женитьбой уже своих отпрысков. Поди угадай, что за девица станет женой наследника, и кто после этого войдет в силу, или попадет в забвение или даже опалу?
– Поговори мне еще! Больно много воли взял отцу перечить…
Проводив взглядом будущих счастливого деда и не очень счастливого мужа, посол вернулся к своему прежнему занятию-развлечению, благо что не охваченной вниманием осталась только группа придворных, которую сам он именовал не иначе как осторожными хитрецами. Преследующие только свои интересы, поддерживающие хорошие отношения как с «традиционалистами», так и с «соглашателями», неизменно вежливые с «худородными»… В эту партию входили почти все именитые купцы и рода старомосковских бояр, а также несколько довольно крупных фигур вроде князя Скопина-Шуйского, окольничего Адашева и касимовского служилого хана Симеона Бекбулатовича. И вот ведь что интересно – по отношению к пятнадцатилетнему государю Димитрию тех же «осторожных хитрецов» можно было чуть ли не полным составом записывать в «соглашатели»!.. Как и немалое количество родовитых из других партий, исключая особо упертых ревнителей старины и иноземцев вроде полковника Штадена.
– Мэтр Робусти!..
Увидев подвижного итальянца, дипломат моментально оживился и, даже можно сказать, неподдельно обрадовался. Потому что еще в конце лета он уговорил художника без лишней огласки исполнить небольшой портрет синеглазого наследника. А если получится, то и остальных членов великокняжеской семьи. Королева Елизавета и лорд-канцлер иногда бывают такими любопытными! Как, впрочем, и глава «Московской компании» сэр Майкл Лок.
– О!.. Рад, очень рад нашей встрече. Как ваше здоровье? Эти ужасные морозы меня просто убивают!.. О, что я вижу: у вас сразу два новых перстня? Изящная, очень изящная работа!
По возможности незаметно оглядевшись по сторонам, англичанин шагнул поближе и тихонечко осведомился у почтенного Якопо, как там поживает его особый заказ.
– Э-э?.. Простите, но я вас не понимаю.
Раздраженно дернув кончиками пальцев, Дженкинсон еще больше понизил голос и прямо поинтересовался, когда сможет оценить мастерство носатого мэтра.
– Ах, это!..
Теперь пришел черед придворного живописца незаметно оглядываться по сторонам и тихонечко шептать:
– Сэр Энтони, я выяснил одну крайне неприятную вещь: в Московии нельзя рисовать портрет человека, не получив на это предварительно разрешения. В ином случае последует обвинение в колдовстве и наведении порчи, представляете?!
– Как и в любой другой стране. И именно поэтому я согласился с назначенной вами весьма высокой ценой. Не так ли?
– Все так, сэр. Но если за тайно сделанный портрет обычного боярина мне облегчат кошелек и высекут плетями, то за изображение наследника просто укоротят сначала руки, а потом и голову.
Возникла пауза, во время которой один из собеседников отчетливо понял, что желанного портрета ему не видать.
– Тогда верните задаток.
Послушно кивнув, Робусти сокрушенно вздохнул:
– А еще я выяснил, что тому, кто известил Сыскной приказ об умышлении на великого князя и его семью, полагается ровно половина всего имущества виновника. Исключая земельные владения, конечно.
Тихонечко скрипнув зубами, один из владельцев и руководителей «Московской компании» мысленно распрощался с двумя сотнями новеньких талеров.
– К сожалению, эти изыскания отняли у меня очень много времени и денег. Вы ведь меня понимаете, уважаемый сэр?
Коварный итальянец с отчетливым намеком скосил глаза на боярина Скуратова-Бельского, известного своим вниманием к любому, даже самому незначительному доносу.
– Чего ты хочешь?
Вытянув правую руку вперед, Якоп Робусти дохнул на кольцо с небольшим аметистом, украшающим мизинец, и бережно потер камень о шелковый кафтан. Полюбовался на полученный результат, после чего крайне выразительно пошевелил остальными пальцами, свободными от золотых украшений.
– Ну, я даже и не знаю…
В общем, за пиршественный стол сэр Энтони Дженкинсон сел с вежливой улыбкой на лице и сильным желанием взять и утонуть в ароматно-пряной медовухе. Вот только вместо этого дипломату пришлось вежливо улыбаться всем вокруг и участвовать в застольной беседе, регулярно прерываемой дегустацией очередных яств и громкими славословиями в честь пятнадцатилетнего именинника. Вначале были холодные мясные и рыбные закуски под легкое вино – так сказать, для небольшого разогрева. Затем дорогие гости сняли пробу с полусотни разновидностей каш, потом – примерно такого же количества мясных похлебок, причем как холодных (таких как окрошка на квасу или кислом молоке), так и исходящих горячим парком.
– А не выпить ли нам за здоровье твоей государыни, посол?
Пока англичанин с удивившим его самого энтузиазмом заботился о хорошем самочувствии Ее королевского величества Елизаветы, новая череда подавальщиков буквально завалила столы грудами пирогов, расстегаев и кулебяк, разнообразная начинка которых могла удовлетворить вкус даже самого изнеженного и привередливого гурмана. А вот второй кубок, поднятый за лорда-канцлера Бэкона, пришлось не закусывать, а запивать попавшейся под руку ухой. Вернее, одной из тридцати ее разновидностей. Пока английский дворянин, возведенный в рыцарское достоинство (чем немало гордился, между прочим!), выказывал свое неподдельное уважение к высшим сановникам родного Альбиона, на праздничном столе отметились копченые «бревна» осетров-исполинов, чья длина превышала три человеческих роста, и запеченные на вертелах свиные и бараньи тушки.
– А теперь за тебя, Антоха… Хороший ты человек!
– Ты тоже, Пьотр!
После пятого кубка крепкого стоялого меда один из руководителей «Московской компании» вдруг обрел в своих соседях вполне понятных и даже в чем-то приятных собеседников, которым вполне можно было простить коверкание собственного имени на московитский лад. Проигнорировав жареных лебедей, Дженкинсон стоически выдержал новую волну похлебок и удачно отбился от очередного нашествия кулебяк и расстегаев, но проиграл незримую войну седьмому кубку с испанским вином, выпитым до дна за здоровье великого государя Московии. Он еще успел немного понаблюдать за представлением скоморохов, подумав, что итальянские артисты играют куда лучше и интереснее, а потом резко навалились тоска-печаль по далекой родине и сонливая усталость…
– Батюшка-боярин, нужную бадейку подать?
– А?!
Продрав глаза и обнаружив себя лежащим на широкой лавке в какой-то горнице, опытный путешественник поначалу даже слегка растерялся от множества противоречивых желаний, буквально раздирающих его разум и тело на части. Переполненный мочевой пузырь резало от каждого, даже самого незначительного движения; тошнило от обильного переедания; внезапно прорезавшаяся икота дополнилась головной болью и сухостью во рту; ну и напоследок переполненный кишечник настойчиво толкал на поиски ближайшего нужника.
– Или огурчик солененький? А может, капустки квашеной с клюковкой, али там горячих щей?..
Последующие десять минут просто выпали у английского рыцаря из памяти – так сильно его полоскало и выворачивало. Но нет худа без добра, и когда все закончилось, он почувствовал себя почти трезвым, вполне здоровым и уж точно полным сил… для возвращения в Грановитую палату, разумеется. Правда, пришлось немного подождать, пока бородатый челядин чистил его одежду щеткой и влажной тряпицей…
– О, Антоха!..
– Отлежался?
– Кубок ему, а то что-то уж больно бледный!..
Немного подлечившись превосходнейшим бургундским вином, сэр Энтони осмотрелся, с каким-то мрачным удовлетворением констатировав отсутствие ганзейца Родде. Затем осторожно поглядел на центральный стол, где рядом с царственным отцом и младшим принцем крови Иоанном сидела самая главная загадка и наиболее охраняемая тайна Московии. Сколько он, Дженкинсон, отправил донесений о чудесных исцелениях и прочих странностях, буквально окружающих будущего царя!.. Сколько раздал серебра, проверяя и перепроверяя слухи, домыслы и откровенные небылицы о наследнике трона Димитрии Иоанновиче!!! Нет, кое-что разузнать все же удалось – например, о том, что фарфоровая, железоделательная и зеркальная мануфактуры построены под личным присмотром и по указаниям тогда совсем еще юного царевича. И мастеров, выделывающих все новинки, он подбирал и обучал тоже сам. Было у посла сильное подозрение, что чересчур одаренный мальчик приложил руку и к организации охраны столь ценного достояния как царские мастерские и мануфактуры, подсказав родителю объявить земли вокруг них запретными для иноземцев и иных гостей. Та же Александровская слобода после этого стала практически недоступной даже для самих москвичей, что уж говорить про остальных?
– А что, Антоха, не выпить ли нам во здравие твоей государыни?
Вместо дипломата ответил его сосед слева:
– Так пили уже…
На что сосед справа вполне резонно заметил:
– Здоровья много не бывает!
Пришлось пить, и только после этого возвращаться мыслями к предмету своего неустанного интереса. За окнами Грановитой палаты давно уже сгустилась ночная темнота, многие гости напились и наелись так, что просто разговаривали или дремали с открытыми глазами, а младший государь Московии все так же спокойно восседал на своем месте и не выказывал и малейших признаков усталости. Как, впрочем, и сам Иоанн Васильевич. Словно и не давили им на плечи царские бармы и тяжеленные, шитые золотыми нитями одеяния, а на головы – отороченные мехом шапки-короны со множеством украшающих их драгоценных камней…
– Долгие лета!..
Зацепившись взглядом за блеснувший на правой руке Димитрия Иоанновича перстень-печатку с геральдическим Фениксом, посол внезапно вспомнил, что в Древнем Риме он считался одним из знаков императорской власти. Для христиан бессмертная огненнокрылая птица служила символом воскрешения Христа… Пока алхимики не начали использовать Феникса для обозначения своего весьма сомнительного ремесла.
Дженкинсона так поразила цепь внезапных открытий и связанных с ними рассуждений, что он немедля принялся составлять в уме донесение лорду-канцлеру, отвлекаясь время от времени лишь на очередной тост и разговоры с соседями.
– За великую княгиню Марию Темрюковну!!!
Несмотря на все досадные помехи, кубков через семь-восемь послание было полностью готово. Вот только крепкое вино и коварная медовуха сделали-таки свое черное дело, и доблестного рыцаря английского короны сморило прямо за пиршественным столом. Сон его был легок и приятен, наполнен красочными видениями и…
– Сэр! К вам просится Ричард Грей.
Реальность вернулась к нему в виде уже знакомых ощущений. Холод в спальне, резь в низу живота, тошнота и сухость во рту, запах березового угля из жаровен, нарастающая головная боль и туповатый Джонни, ждущий хозяйских указаний.
– Проклятье…
– Сэр?
Вздохнув и пообещав себе когда-нибудь убить излишне исполнительного слугу, сэр Энтони со всем смирением тихо прорычал:
– Проводи его в кабинет!!!

Зима года семь тысяч семьдесят седьмого от Сотворения мира выдалась малоснежная, ветреная и как-то по-особому свирепая. Потрескивали жалобно деревья в лесу, каменели под тонким одеялом зимнего пуха распаханные с осени пашни, в глубине которых вымерзали нежные ростки озимых. Вздыхали в своих избах черносошные крестьяне, молились в сельских церквушках попы, чесали затылки мелкие помещики и именитые бояре… По всему выходило так, что летом следующего года доброго урожая ждать не стоило. Да и осенняя жатва тоже была под вопросом: раз на полях зимой нет снега, значит, весной на них будет сушь, а яровые без влаги, как известно, не растут. Одна только у пахарей надежда и была: на весенние ливни да на теплые летние дожди – глядишь, тогда бы с божьей помощью все и выправилось…
Ту-у-у!.. Ту-ту!
– Э-хей! Не зевай, гони зверя!..
Но были на Руси и те, кого будущий неурожай не то что не печалил – они об этом даже и не задумывались. К примеру, иерархов православной церкви больше занимал вопрос выборов нового архипастыря Московского и всея Руси взамен уходящего на покой владыки Макария. А для мастеровых царских мануфактур важнее всего было исполнение дневной нормы выработки да награда за перевыполнение оной. Чего им печалиться о недороде, коли они на полном содержании Хлебного и Сытного приказов? Артели лесорубов, во множестве звеневшие по лесам стальными пилами, тоже не задумывались о пропитании – великий государь Иоанн Васильевич, да продлятся его дни, навалил на их плечи такой большой урок, что только успевай топором махать! Да и то сказать – если исполнят задание, так им приказные подьячие столько серебряных копиек отсчитают, что хватит и на зерно с мясцом, и на обновки домашним останется…
– Отжимай от оврага!..
Родовитых недорослей Большой свиты наследника престола возможный голод на Руси тоже особо не волновал – они желали веселых потех да игрищ молодецких, и ни о чем другом им не думалось. Стоило только молодому княжичу Курбскому (не без помощи отца, разумеется) проведать, что завелся в великокняжеских охотничьих угодьях медведь-шатун, уже успевший задрать неосторожного селянина, да поделиться такой новостью с дружками-приятелями… Нет, к повелителю свитские не пошли – поняли уже, что к охотничьим забавам государь почти что равнодушен. Поэтому они поступили хитрее – рассказали о звере-людоеде своим младшим братьям, состоящим при царевиче Иоанне. Расписали перед ними в красках, как это было бы здорово: устроить большую охоту, показать себя в ней ловким наездником и метким лучником – да все это почти без пригляда дядек-пестунов!.. Ежели государя уговорить, конечно. Ну и… уговорили.
– Старшо́й, кабан в подлесок ушел!..
– Загонщики, мать вашу!!!
Точнее, Иоанн Иоаннович и уговорил. Ради любимого брата Димитрий Иоаннович отложил все свои дела и занятия, с легкостью неимоверной получил у отца дозволение на небольшой отдых от государственных забот вместе с ехидной усмешкой и родительским наказом не увлекаться чрезмерно разными согревающими напитками. После чего из Москвы в сторону великокняжеского охотничьего домика (того, что в окрестностях Александровской слободы) выехала неполная сотня родовитых охотников, в сопровождении целого полка прислуги и охраны, а также небольшого обоза. Разные копчености и острые закуски, бочонки с квасом, медовухой, вином и пивом, корм для лошадей, запасные рогатины и стрелы, сменная одежда, теплые шатры (вдруг придется в поле переночевать?), уголь для жаровен, вертела для дичи, постельные и столовые принадлежности… Короче все то, без чего просто-таки немыслима обычная царская охота.
– Уже на подходе, государь!
Покосившись на сияющего радостной улыбкой княжича Голицына, Дмитрий тихонечко вздохнул, выдергивая из утоптанного снега бронзовый подток охотничьей рогатины.
– Ну что, Мить, завалим людоеда?
Разгоряченный и просто-таки пылающий азартом и предвкушением Иван от нетерпения аж пританцовывал, внимательно прислушиваясь к сигналам рожков и приближающемуся треску. Заскрипели за спинами и с боков двух царевичей тугие составные луки охраны, всегда готовой подстраховать на случай неудачи; изготовились егеря, чьей задачей было поставить зверя на дыбы; все ближе и ближе раздавался лай псов и шум трещоток, коими загонщики гнали-направляли в теснину лесной засады попавшую под облаву дичь…
Сш-леп!
Выскочившего на утоптанное от снега пространство испуганного зайца прямо в воздухе перехватила стрела-срезень.
Сш-леп!
У самца косули еще в прыжке подломились ноги.
Сш-леп!
Еще один одуревший от шума трещоток заяц-беляк испятнал снег брызгами алой крови, а затем обитатели зимнего леса хлынули живой лавиной. Щелчки тетив о наручи и резкий свист охотничьих сулиц, азартные выкрики, на пару мгновений перекрытые жалобным визгом кабанчика, в кишках которого засела острая стрела. Треск раздираемых кустов и булькающий выдох лося, напоровшегося грудью и горлом на железки рогатин…
«И с этого я должен получать удовольствие? Воистину, чем больше узнаю людей, тем больше я люблю зверей».
Вздев по-прежнему чистый наконечник копья вверх, Дмитрий отшагнул влево и чуть назад, а в образовавшуюся «брешь» тут же проскочила парочка косуль и мелкая рыжая лисичка.
– Идет, государь, идет!!!
Отступив еще дальше в сторону, первенец великого государя приглашающе кивнул брату, уступая ему честь завалить медведя-людоеда.
– Р-рав!..
Несмотря на всю свою облезлость и явную худобу, шатун выглядел вполне внушительно – буквально пролетев сквозь проложенный в кустах покойным лосем проход, бурый мишка оглушительно рявкнул на двуногих, посмевших ему угрожать. Ловко отбил когтистой лапой обидный тычок жердиной в нос, уклонился от второго, цапнул зубастой пастью третью жердину и тут же получил по уху четвертой, после чего встал на дыбы и грозно заревел.
– Р-рау!!!
К сожалению, досмотреть крайне увлекательный момент у Дмитрия не получилось, потому как вслед за топтыгиным пожаловал не менее опасный зверь – старый, опытный и очень злобный вепрь-одинец. Басовито хрюкнув еще на подходе, матерый секач пропорол своей массивной тушей поредевшие остатки кустарника, словно пушинку отшвырнув прочь подвернувшегося загонщика. Запнулся о тушку косули, громогласно фыркнул и рванул вперед – прямо на старшего из царевичей.
– Держи!
– Бей!..
– Рогатиной его!!!
Словив на своем коротком пути два срезня в бок и удачно разминувшись с копьем, разъяренный шумом, кровью и собственной болью, лесной боец почти добрался до врага – когда тот резко отпрыгнул в сторону и неуловимо быстро ткнул его своей острой палкой куда-то под левую лопатку.
«Фух!»
– Раззявы косорукие!.. Удавлю!..
Убрав руку с ратовища и какой уже раз поморщившись от скребущих по нервам ощущений множества смертей, пятнадцатилетний Рюрикович оглянулся на командира черной сотни, аки гигантская змея шипящего на допустивших оплошку стражей. Которые, кстати, уже и сами успели сравняться цветом лица с лежащим на земле и ветках деревьев снегом.
– Тише, Петр Лукич.
«И какого хрена я не затормозил этого Пятачка ударом по нервной системе?»
Оценив богатырские стати старого самца и длину его клыков, вполне претендующих на звание маленьких бивней, царевич ощутил запоздалый холодок.
«Пожалуй, тут целый кабан Полтинник будет! И не притормозил я его потому, что тренировался против людей, а не… кхм, карликовых носорогов. Вывод? Сам дурак, раз так глупо подставился».
Успокоив легким воздействием перенервничавшего сотника (а заодно успокоившись и сам), Дмитрий перевел взгляд на брата, благополучно завалившего свою когтисто-клыкастую добычу. Задумчиво покачал в руке тяжелый охотничий кинжал, неизвестно когда выхваченный из поясных ножен, и тихонечко хмыкнул:
«Адреналина хапнули – чуть не из ушей сочится. У Ваньки глаза шалые, да и у меня, подозреваю, не лучше. Честно говоря, ну его нахрен, такой отдых!»
– Ого! Вот это удар, государь!..
Покосившись на Адашева, синеглазый охотник вернул короткий клинок в ножны. Примерился, уперся ногой в рыло секача и одним движением вытянул вбитое до самого стопора булатное железко, тут же запарившее на морозе горячей кровью. Отдал пригодившееся (к сожалению!) оружие Тарху, осмотрел попавшего на кабаний клык загонщика, отделавшегося слегка испачканными изнутри штанами (адреналин выделился, ага), парой небольших синяков и длинной царапиной на бедре, после чего развернулся к подошедшему Ивану:
– Поздравляю с первым медведем, брат.
– Видел, да? Как я его! Он лапой наконечник отбить хотел, а я финт крутнул да прямо в сердце ему…
На обратном пути четырнадцатилетний победитель людоедов постепенно успокоился и уже с гораздо меньшей экспрессией поведал о своих ощущениях от первой самостоятельной охоты на крупного зверя. Тот особый хруст, с которым острая сталь вошла в тугую плоть. Рывки подрагивающего ратовища, удерживающего медведя на расстоянии от человека. Бешеный рев и жаркий смрад из оскаленной пасти и целый мир, сузившийся до копья в руках и висящей на нем мохнатой туши…
– А когти какие? А клыки?! Жаль, шкура плохая, а то я бы ее рядом со своим ложем на пол устроил.
Впрочем, когда вдали показалась островерхая крыша охотничьего домика, своими размерами и отделкой напоминавшего скорее маленький дворец, все охотники уже пришли в себя и более-менее успокоились – вернее, почти все. Тихо досадовал княжич Скопин-Шуйский, по-глупому упустивший матерого волка. Переживал свой позор один из бояричей, сбитый с ног убегающим от загонщиков оленем… И скрывал свое недовольство младший государь Московии, которого вдобавок уже какой день подряд беспокоила мысль о том, что слишком уж долго у него все хорошо. А так не бывает!..
«Свиту выгулял, брат удовольствие получил, а сам? Рисковал зазря, да еще и это зыбкое ощущение беды только усилилось».
Занятый обдумыванием самых разных вариантов возможных неприятностей, Дмитрий почти не отреагировал на конец недолгого пути. Быстро сменил одежду на более удобную, затем прошел в большую палату, усевшись во главе пиршественного стола. Слегка отстраненно проследил, как правый от него стулец занял младший брат, и только тогда отвлекся от мрачных мыслей, с немалым удовольствием наблюдая привычный спектакль под названием «Рассаживающиеся по своим местам свитские». Это ведь только в семье какого-нибудь черносошного крестьянина все ясно и понятно, кто и где сидит за праздничным столом, а в отношениях между княжичами да бояричами вступала в силу довольно сложная арифметика. Для начала сравнивались богатство и древность рода, затем учитывались родственная связь с царской семьей и то, какую должность отцы занимают при дворе. К полученному результату добавлялись связи с другими знатными фамилиями и реальное влияние в Думе, затем от полученной суммы отнимались поражения и все заметные промахи рода за последние десять-двадцать лет. Напоследок в расчеты вводили два переменных фактора в виде милости или опалы со стороны великого государя Иоанна Васильевича и его наследника государя Димитрия Иоанновича, получая на выходе вполне конкретный и в то же время относительно условный результат. Первое – потому что сразу становилось предельно ясно, на что можно твердо рассчитывать, а на что лучше рот не раскрывать. А второе… Жизнь родовитых, как известно, это непрерывная борьба за власть и близость к трону. Кто же из князей или бояр откажется от того, что их сынок тем или иным способом обскачет отпрыска ближайшего соперника и займет его место? Хороший задел на будущее получится, как ни крути! Раз уступил – значит, и во второй подвинется. А где второй, там и третий, а там, глядишь, и вовсе уступит нагретое предками местечко.
– За великого государя!
Провозгласив после зачинательной молитвы первый обязательный тост, Дмитрий уселся обратно. В полной тишине пригубил кубок с бургундским, потянулся вилкой к нарезанной ровными пластиками буженине…
Гу-у!..
Вдохновившись примером, родовитые недоросли Большой свиты принялись сметать со столов всю мясную и рыбную снедь, добросовестно запивая особо крупные или жесткие кусочки глотками слабого вина и в полный голос обсуждая прошедшую охоту, а наследник трона, выждав положенное время, объявил новую здравницу в честь удачливого и неустрашимого охотника, завалившего злобного медведя-шатуна. Переждав вал приветственных криков, больше напоминающих слитный рев атакующих ратников, старший брат самолично выплеснул из кубка Ивана квас и налил молодое красное вино.
«Зарделся-то как, словно девица на выданье!»
Оглядев свою Ближнюю свиту, сереброволосый юноша слабо усмехнулся – одной из причин, по которой он «уговорился» развеяться традиционной для родовитых забавой, было недовольство ближников. Тем, что их не взяли на августовский семейный пикничок с дегустацией иноземных плодов и нового масла. Можно даже сказать, бросили в Москве! А ведь они всегда и везде готовы следовать за своим повелителем, а царевне Евдокии прекрасно услужили бы их сестры!.. Прямо об этом, конечно, не говорили (потому что это совсем дураком надобно быть), но «думали» и намекали достаточно громко.
– А за вепря выпить?! Чтобы не последний был?..
Подняли кубки и за покойного кабана-одинца. Затем отметили самого меткого стрелка, оценили ловкость и твердую руку государя Димитрия Ивановича, похвалили богатырскую стать царевича Иоанна, удержавшего на рогатине громадную медвежью тушу… В общем, первый самостоятельный «взрослый» пир шел как по нотам, доставляя родовитым недорослям несказанное удовольствие и незамутненную радость. Тем более что старший и средний царевичи за столом не засиделись, а вслед за ними с застолья по одному ушли и ближники пятнадцатилетнего государя, предоставив оставшимся без всяких стеснений наслаждаться мастерством царских поваров и вкусом вина и медовухи. Самым последним из малой залы охотничьего домика-дворца выскользнул Мишка Салтыков, сразу после того как допил оставшееся в кувшинчике молодое бургундское.
– Готово ли?
Банщик, своим телосложением и общей волосатостью похожий на небольшого медведя, на строгий вопрос слегка захмелевшего подручника истово закивал косматой головой:
– А как же! Венички и мочало лыковое распарены, шаечки наполнены, парок духовитый, квасок ядреный – все в лучшем виде.
– Медовуха, пиво, заедки разные?
– Все приуготовлено, боярич, только твоей отмашки и ждем!
Расстегнув на кафтане дутые серебряные пуговицы и с наслаждением почесав грудь, личный слуга наследника трона подозрительно уточнил:
– Одеяния чистые, рушники да простыни?
– На лавочке разложили, как и велено.
– Смотри мне!
Покачавшись с каблуков на носки щегольских сапог и обратно, сын оружничего боярина небрежно кивнул, отпуская расторопного челядина. Покачался на каблуках вновь, старательно припоминая, все ли сделано, ничего ли не упустил? Как-то странно улыбнулся и резко заторопился в баню, прямо на ходу раздеваясь до исподнего.
– Ох и парок!
– Куда мое мочало потащил?
– Зад поднял – место на лавке потерял, хе-хе!..
– Ух, хорошо! Кто куда, а я в прорубь окунуться!!!
Для того чтобы недавние охотники почувствовали себя достаточно чистыми, им понадобилось всего три основательных захода в парилку. А в промежутке между ними – дюжина истрепанных о молодые тела березовых и дубовых веников, горка духовитого лыкового мочала, одно купание в ледяной воде и два растирания колючим снегом. Завернувшись в пахнущие полынью и ромашкой простыни, родовитые юноши расселись-растеклись по стульцам вокруг небольшого стола в предбаннике. Запенилось пиво в стеклянных кружках, захрустели на крепких зубах соленые снетки и горох, затрещали багрово-красные панцири крупных отварных раков, зажурчал расслабленно-довольный разговор…
– Хорош-шо!..
Для начала ближники обсудили последние московские слухи, затем прошлись по перспективным невестам, которые вот-вот должны были войти в должный возраст, внимательно отслеживая, как реагирует на девичьи имена их царственный ровесник. Убедившись, что в этом вопросе все по-прежнему (то есть никак), компания как-то незаметно разбилась по интересам: княжич Горбатый-Шуйский начал обсуждать с Мишкой Салтыковым побывавших в их постелях челядинок Теремного дворца, совсем не стесняясь проявляющего к этой теме неподдельный интерес младшего царевича. Адашев, Бутурлин и князь Старицкий заспорили о том, какие ружья лучше, гладкоствольные или винтовальные. Скопин-Шуйский обстоятельно расспрашивал княжича Мстиславского о посещенных им монастырских обителях, главным образом упирая не на сами монастыри, а на красоту, богатство и ухоженность принадлежащих им земель.
– Да… Лепота!
Скорбно вздохнув, Федор тихонечко ответил:
– Когда каждого настоятеля приходится улещать всячески, чтобы допустил до летописных сводов и иных книг, да постоянно проверять, чтобы переписчики даже единой буквицы от себя не добавили, или не правили тексты по своему разумению… это, брат, не лепота, а труд тяжкий!..
Понимающе покивав, Василий Скопин-Шуйский внезапно вспомнил кое-что важное и немедля встрепенулся:
– Димитрий Иванович, совсем забыл доложить…
Воцарившаяся в предбаннике тишина показала, что и остальных запоздалый доклад очень интересует. Даже очень-очень!..
– То дело с детишками из крестьян черносошных, что грамоте обучены да к цифири и геометрии должную склонность имеют… Так вот – все исполнил, как и было велено.
Наслаждавшийся до сего момента густым пивом и соленой рыбкой наследник престола без особого интереса уточнил:
– Сколько набрал?
– Две дюжины и еще трое.
– Все ли крепки здоровьем?
Слегка замявшись, княжич перечислил впечатляющий набор болячек: сухорукие, хромоногие, полуслепые, у трети ко всему еще и горбы или застарелые грыжи…
– Васька, ты своих калик да уродцев не на папертях ли разных понабирал?
Глянув на удивившегося вслух брата, старший из царевичей как-то неопределенно усмехнулся. А затем указал переправить будущих землемеров в Александровскую слободу, под теплое крыло боярышни Домны Дивеевой.
– Видать, у них весь рост в умишко пошел?
– У некоторых в корень уходит.
– Гха-ха-ха!!!
– Тише вы! Государь, батюшка мой любопытствовал, нельзя ли полсотни седельных пистолей новой выделки для наших боевых холопов прикупить?
Внимательно прислушавшись к эмоциям девятнадцатилетнего Горбатого-Шуйского, Дмитрий пару секунд поразмыслил, а затем разрешающе кивнул. Чего бы и не продать, по тройной-то цене?..
– Государь, а составные кирасы из уклада вроде тех, что постельничие сторожа носить начали?
Мстиславскому, восхотевшему приобрести десятка два-три полных комплектов доспехов царских кирасиров, пришлось удовольствоваться всего двумя. На себя любимого и на батюшку.
– Димитрий Иванович, а что?..
Что именно хотел спросить или попросить у троюродного брата князь Старицкий, осталось неизвестным, потому что дверь в предбанник медленно открылась, и в комнату нестройной стайкой вплыли десяток голых… гм, банщиц? Почти голых, потому что хотя они и были закутаны в простыни, но льняная ткань весьма плотно обтягивала крутые бедра и полные груди незваных, но моментально ставших желанными девиц.
«Так вот что Петька Горбатый-Шуйский и Салтыков предвкушали-радовались!»
Оглядев женские стати (девушкой ни одна из них уже не была) и едва заметно поморщившись от сильного желания, разгорающегося в младшем брате, синеглазый юноша провел взглядом по своим ближникам.
«Н-да, как и положено, кровь отлила от одной головы и собралась в другом месте. Интересно, что именно мне выскажет о намечающейся оргии сначала отец, потом духовник, а после и новый архипастырь?»
– Мить?..
По одной интонации жаркого шепота можно было угадать, что Иван едва не дымится от охватившего его возбуждения. Но разума все же не теряет, как и послушания!.. Мысленно вздохнув, Дмитрий заранее смирился с будущей легкой выволочкой от отца и часовой проповедью в исполнении зануды-духовника.
– Какая из девиц тебе по нраву, брате?
Порыскав глазами по стайке выжидательно улыбающихся прелестниц, Иван честно признался все тем же полным внутреннего огня шепотом:
– Та, что с родинкой на щеке. Еще беленькая… И которая справа от нее, тоже ничего.
«Вот блин, никак я помесь Казановы с Гераклом вырастил?»
Вообще-то второй сын великого князя просто указал на тех красавиц, что понравились ему больше всех (так-то все хороши были, как на подбор), надеясь лишь на то, что хоть одна ему да достанется. А царский первенец, неправильно истолковав распирающее младшенького желание, взял да и повелел указанной тройке девиц позаботиться о своем брате. Для начала сопроводив в горницу-опочивальню. А на месте уж и услужить в меру своего разумения: подушку там взбить, плечи помять, в постельку уложить, свечку подержать… Как получится, в общем. Оставшиеся в предбанники юноши и девушки отметили уход покрасневшего как маков цвет Иоанна Иоанновича легкими улыбочками и перемигиваниями, после чего нетерпеливо и ОЧЕНЬ выразительно уставились на проявляющего странную сдержанность государя.
– Чья затея, охальники?
Основной организатор приятной «неожиданности» Петр Горбатый-Шуйский даже и не думал отпираться от положенной ему благодарности и, может быть, даже награды своего господина.
«Хуже дурака может быть только инициативный идиот».
– Как твое имя, девица-красавица?
Жгучая брюнетка с роскошной гривой волос засияла улыбкой, плавно приблизилась и с волнующей хрипотцой в голосе призналась:
– Варькой кличут, государь.
Не удержавшись, Дмитрий проник пальцами под простыню, скользнул кончиками пальцев по бедру и сжал в ладони упруго-выпуклую ягодицу. Простыня вполне закономерно сползла, но он этого не увидел, потому как впился в податливо раскрытые губы. Жаль только, что поцелуй долго не продлился, глубоко вздохнув и напоследок сладко охнув, «банщица» свалилась в глубокий обморок. Судя по улыбке и крепко сдвинутым ножкам, беспамятство у нее получилось с крутым эротическим уклоном…
– Прежде всего, я целитель. Это не только возможности, но еще и запреты.
«Козел все-таки этот Горбатый-Шуйский. И он, и отец его. Только-только настроение выправляться начало!»
С явственным сожалением оглядев сомлевшую девушку и уделив особое внимание обнажившемуся животику и груди, юноша закончил с доброй улыбкой:
– Так что видит око, да уд неймет.
Выждав малую паузу, будущий царь все же благосклонно кивнул княжичу Петру и объявил, что милостиво принимает его подарок в виде десяти очень красивых челядинок. Судя по дрогнувшему лицу «массовика-затейника», на такую жертву со своей стороны тот ну никак не рассчитывал!..
– Отдыхайте.
К сожалению, импровизированный конкурс наложниц сказался и на целителе, распалив в нем самые низменные чувства. Однако большой опыт и возможность влиять на собственную энергетику, вкупе с не успевшей толком остыть парилкой помогли справиться с возникшей проблемой… гм, не прибегая к ловкости и выносливости рук.
«Пойти бы спать, да разве в таком окружении уснешь? Денек сегодня выдался и насыщенный, и длинный…»
– Кваску испить, Димитрий Иванович?
На выходе из парилки его встретил маленький ковшик с бодрящим напитком, сухая простыня и внимательно-настороженные взгляды Ближней свиты в полном составе. Ну, почти – Узор подручника Мишки Салтыкова в компании одной из девиц обнаружился на уровне второго поверха. Понятное дело, в строго горизонтальном положении.
«А вон и Ваня трудится. Хм, занятные переливы духовных линий… Взаимопроникновение энергетики… Н-да, а раньше я внимания на такие моменты не обращал».
Запланировав серию опытов и наблюдений на данную тему, синеглазый Рюрикович едва удержался от хохота, но дрогнувшее лицо и смешинки в глазах сделали свое дело, успокоив ожидающих неприятностей свитских.
«По отцу, похоже, судят. Если бы ему такое огорчение устроили, могли бы и головы полететь».
Припомнив, как часто батюшка ездит в Коломенское, где с малым числом приближенных отдыхает от дел государственных и супруги, к которой за последнее время заметно охладел, он усмехнулся и на сей раз вполне открыто.
– Димитрий Иванович, может…
Княжич Мстиславский покосился по сторонам и, еще больше понизив голос, вызвался в течение часа доставить из Александровской слободы рыжеволосую Хорошаву.
– Пустое.
Глянув на долговязого Петра, напрягающегося в тщетных попытках подслушать, Федор сел обратно, а потомок суздальских князей моментально нахмурился, прямо-таки влет определив, что излишне хитрож… княжич только что на него клеветал. Как есть змеюка подколодная!..
– Государь.
Дождавшись поощрительного кивка, Владимир Старицкий тут же продолжил:
– Димитрий Иванович, мало мне одного сведущего коновала. Хотя бы пять-шесть? А лучше сразу дюжину!..
Приняв от Бутурлина стакан с пивом и мисочку со снетками, царевич великодушно разрешил:
– Ищи. Как найдешь, все твои будут.
Видя, что дальний родственник впал в замешательство, троюродный брат его утешил:
– Для Васьки отроков смышленых приискать в училище землемеров тоже было и в новинку, и тяжко. Однако же справился?..
Скопин-Шуйский тут же довольно закивал, подтверждая – да, он умница и молодец. С пяток минут держалось полное молчание: молодые государственные мужи лениво угощались пивом и медовухой, выискивая среди разнообразных заедок особо лакомые кусочки.
«О, Петруха набирается решимости. Сейчас брякнет очередную дурость…»
– Государь.
Расправив плечи и буквально пронзив взглядом Мстиславского и заухмылявшегося неизвестно чему Адашева, княжич Горбатый-Шуйский попросил своего повелителя доверить ему какое-нибудь важное дело.
«Да вроде у нас слабыми на передок челядинками Постельный приказ заведует? Да и стоит ли вообще держать при себе такое чудо в перьях… у которого одна извилина, да и та ниже пояса обитает?..О, придумал. Ну что, первая часть?»
– Федька.
Мстиславский тут же приготовился вскочить на ноги. Хотя после того количества хмельного, что он в себя влил, слушались они его того… ну, не очень.
– Ты плакался, что тяжело тебе по монастырям разъезжать? Ну так Петька тебе поможет в этом богоугодном деле.
Похлопав глазами, прирожденный дипломат на глазах просветлел и склонил голову, заодно пряча довольно злобную усмешку. А его новоявленный помощник совсем наоборот, кланяться да благодарить не торопился, да и лицом заметно побурел. А уж какими эмоциями фонтанировал, просто сказка! Страшная.
– Государь, невместно Горбатым-Шуйским под Мстиславскими ходить, то умаление чести нашей и достоинству! От века такого не было и не будет!..
«А вот и вторая часть, заключительная».
Мягко-мягко, почти нежно улыбнувшись, Дмитрий протянул:
– И впрямь, виданное ли это дело, чтобы княжич столь знатного рода по святым обителям ездил да с монахами речи умные держал? Да и я хорош – загонял тебя, утомил прихотями да капризами своими. Ну, ничего. Отдохни вволю, восстанови силы свои растраченные. А за тебя пока службишку будет исполнять… Федька, кого себе в помощники возьмешь?
Порядком поднабравшийся ближник потряс головой и удивительно ясным голосом ответил:
– Ивана Морозова можно. Или братьев Сабуровых – они рода хорошего, оба сметливые да расторопные.
– Братья, говоришь?.. Нет, с ними пока погодим. Распорядись-ка насчет боярича.
Убрав высохшие и от того распушившиеся пряди волос подальше от глаз и подхватив стакан с оставшимся в нем пивом (хотя какой там стакан – литровый жбанище), Дмитрий внимательно наблюдал за переглядываниями свиты. А заодно не давал попавшему в опалу княжичу возможности быстро извиниться и сдать назад. Трудно, ох трудно оправдываться, когда голос начисто пропал.
– Вы куда меня того-этого?.. А ну положь, хол-лопы!
Два стража со всем бережением (то есть головой вперед и не стукая ничем о твердые предметы) доставили новоявленного приближенного и аккуратно усадили на лавочку у двери, где нализавшийся до мычания боярич словно по волшебству и протрезвел.
– Встал.
Подскочил как сам Морозов, так и девятнадцатилетний княжич, к которому приказ как раз и относился.
– А ну-ка все пересели.
Тут ничего объяснять не понадобилось: после того как из Ближней свиты выбыл провинившийся Петр, второе место по правую руку от государя перешло к его ближайшему сродственнику Скопину-Шуйскому. Первое всегда занимал Владимир Старицкий, по левую руку повелителя был Мстиславский, рядом с ним Салтыков, ну а на концах получившейся подковы традиционно восседали Адашев и Бутурлин.
Ровно три секунды тихого шума… и:
– Боярич Морозов, отныне это твое место.
Тезка царевича Иоанна со всей осторожностью устроил седалище рядышком с дружелюбно подмигнувшим Тархом. Робко принял в руки берестяную кружечку с медовухой и превратился в одно большое ухо и глаз.
– Дело твое – помогать Федьке Мстиславскому в исполнении моего поручения.
Ох, с какой ненавистью глядел на клеветника княжич Петр!.. С подсердечной, опаляющей лютой злобой и кромешной чернотой и внятным обещанием когда-нибудь обязательно поквитаться.
«Придурок, так ничего и не понял».
Горбатый-Шуйский с явным усилием отвел глаза от коварного вражины, поклонился поверившему в черные наветы повелителю и неслышно вышел прочь.
– Ступайте отдыхать, да про девиц не забудьте – Петька, поди, ночей не спал, отбирая для вас самых лучших красавиц.
Тихонечко загоготав, свита быстро очистила помещение. Протяжно скрипнула сбитая из толстых плах дверка, пропуская сотника черной стражи…
– Государь, там стряпчие Егорка и Филофейка до тебя. Говорят, по безотложному делу.
Мимоходом глянув на россыпь Узоров, светящихся в малом дворце, и оценив их общее расположение, Дмитрий отогнал прочь вернувшееся чувство тревоги.
– А скажи-ка мне, Петр Лукич. Как это девицы посторонние да непроверенные в бане вместе со мной оказались? Кто их привез, кто провел сквозь посты без моего дозволу?
Закаменевший лицом сотник четко доложил, что привезли девок людишки князя Александра Горбатого-Шуйского, а насчет прохода – подручник Салтыков распорядился.
– А, так теперь тебе Мишка приказы отдает?
Чуть побледнев, боярин едва слышно скрипнул зубами.
– Не разочаровывай меня, Петр Лукич. А не то передумаю отдавать за тебя Авдотью мою верную, умницу да красавицу.
Замерев без дыхания на несколько мгновений, служилый боярин качнулся отбить земной поклон, будучи вне себя от нежданной радости. Но остался на месте, устояв под давлением сапфировых глаз и дав слово, что больше подобного не допустит.
– Ну-ну. Филофейку ко мне первого.
Взбодренный государевой накачкой-выговором и щедрым обещанием, сотник в порыве служебного рвения едва не вынес дверь. Рыкнул на подчиненных, отправляя вестового, затем была пара минут тишины…
– Никак с плохими вестями, стряпчий?
Мужчина от такой прозорливости малость побелел и невольно перекрестился. А потом бухнулся в ноги, комкая шапку в руках, и сдавленно заговорил. Рассказ его был длин и невесел, повествуя о гнилом на нутро человечишке, обещавшем Колычеву раздобыть много старых книг, но вместо этого устроившего крепкую засаду. И не приказчиком купеческим он оказался, а вовсе даже подсылом и одним из доверенных комнатных бояр архиепископа новгородского Пимена. В результате получился скоротечный бой с чужими боевыми холопами и детьми боярскими, в котором из шести десятков воев Филофеевых выжило неполных два. А если бы не двуствольная пистоль мастера Калашникова и добрый бахтерец, то и самого стряпчего прибили бы насмерть.
– Тяжелораненых пришлось на месте упокоить, чужих и своих.
Увидев, как глаза начали наливаться чернотой, мужчина испуганно сглотнул.
– Там избушка была, так мы тела в ней свалили, хворостом с дровами обложили и подожгли. Оружие, кольчуги да лучших скакунов с собой увели. Шли напрямик, жилье обходили, следы по-всякому путали, а потом на дорогу вышли да обычным порядком добрались. Я людишек своих в надежном месте пристроил, да к тебе, государь, с дурной вестью и кинулся. По пути из Москвы брата Егория нагнал…
Поразмыслив некоторое время, Димитрий вызвал стражника и приказал доставить перо, чернила и бумагу. Дождавшись искомого, прямо на столе написал короткое послание, заверив оное замысловатой тугрой, затем стянул с пальца перстень-печатку с Фениксом. Мимоходом сдул подложенный под золотой ободок березовый листик (чтобы в парилке не жгло), после чего и перекинул знак власти вместе с грамоткой верному слуге. Был бы не верный, так сдал бы своего повелителя архиепископскому боярину, так ведь?.. Вернее, попытался бы это сделать, до того как умереть от обширного инсульта.
– Перстень откроет путь в Александровскую слободу, где спрячетесь от недоброго взгляда и внимания. До того как приеду, вои твои под замком посидят, раненых Дивеева излечит. Ступай и исполни все в точности.
Один из братьев Колычевых ушел, другой пришел, а внешне ничего не изменилось. Все так же на коленях, и тоже с черной весточкой: ученица Аглая, которую и сопровождал молодой стряпчий, поручение своего наставника и господина выполнить не смогла. По самой уважительной причине – к ее приезду травница Берисава уже три дня как была мертва.
– Обвинена в волховстве и гадании на костях человеческих, а такоже изобличена как еретичка, в Бога не верующая. Разрешением Великого государя, царя и Великого князя Иоанна Васильевича всея Руси, и по слову архиепископа новгородского Пимена ее в январе при всем честном народе под лед и спустили.
Глянув на первенца того самого великого князя, стряпчий незнамо зачем добавил:
– Говорят, книги у нее бесовские нашли. Свидетели были, что травница та чернокнижием и ведьмовством занималась, порчу наводила. Она, говорят, не сильно и запиралась, когда…
Сквозь неплотно прикрытую створку послышался дробные шлепки голых пяток – затем дверь резко дернулась, и в предбанник влетел царевич Иоанн Иоаннович, разом охвативший все помещение буквально полыхающими грозной синевой глазами. Из одежды на нем были золотой нательный крестик, браслет из массивных пластин сердолика на левом запястье (подарок старшего брата) и охотничий кинжал в правой руке. Сморгнув и поискав глазами того, кто вызвал у старшего брата столь непреодолимо жгучее желание убивать, Иван остановил взгляд на стряпчем. Еще раз моргнул, затем глянул вниз, на своего все еще налитого силой «богатыря»… И быстро нашел уважительную причину столь неожиданного появления:
– Оголодал!..
Всадив дамасковый клинок в копченую курицу (и едва не пришпилив ее к столу вместе с серебряным блюдом), разгоряченный любовными утехами Иван победно вздел кинжал вверх, чтобы тут же нанизать на острие парочку румяных медовых лепешек. Развернулся, непринужденно утянул с полки последний запечатанный кувшинчик с медовухой, после чего и исчез, сверкнув напоследок свежими царапинами на спине и поджарых ягодицах.
– Ступай себе с богом.
Оставшись в одиночестве, Дмитрий ссутулился и словно бы разом постарел. Звонко щелкнула пивная кружка, разделившись из-за трещины на две неравные половинки; резко почернело дерево стульца; ближний край стола начал потихонечку темнеть и растрескиваться…
– Чтоб ты сдох, Пимен!..
Закрыв глаза и с трудом успокоившись, государь Московский и всея Руси нацедил себе пива в серебряный ковшик. Странно шаркающими шагами зашел в парную, выплеснул хмельной напиток на каменку и, равнодушно переждав слабенькую волну раскаленного воздуха, улегся на верхнюю полку. Закрыл глаза, отворачиваясь к стенке, и беззвучно прошептал напоследок:
– Проклятые фанатики…

Глава 9

Пятого марта года семь тысяч семьдесят седьмого от Сотворения мира понеслась-покатилась по городам и селам Северо-Восточной Руси печальная весть о том, что покинул юдоль земную бывший архипастырь Макарий. Отошел он в малой келии Пафнутьевского монастыря, того самого, где когда-то отринул мирское и принял пострижение. Весна, начавшаяся с такой потери… разве может она быть хорошей? Так и оказалось. Последний снег сошел с полей только в середине мая, а потом зарядили холодные дожди, сгноившие семенное зерно прямо в пашнях. Озимые почти у всех вымерзли, а яровые?.. Ну, кое-где урожай обещался быть вполне пристойным, но прокормиться с него целой державе было делом просто-таки немыслимым.
– Помимо того отпущено устроителям засечной черты хлебным жалованием без малого восемь тысяч даточных четей ржи, да в треть того – пшеницы. Что же касаемо людишек черносошных, что по уговору да ряду дороги мостят меж городами, то им к началу июля для кормления отпущено…
И был бы мор, глад и плач великий по земле православной, если бы царь Иоанн Васильевич не позаботился о народе своем. Еще шесть лет назад повелел он отстроить амбары да лабазы каменные, и все прошедшие года зорко следил, как закрома государственные наполняются-сохраняются. А как наступило лихолетье, так по всем городам и весям поскакали гонцы-глашатаи приглашая людишек поработать на благо родной земли. Копать глубокие рвы и высокие валы на засечных чертах, рубить из крепкого леса порубежные крепостицы, прокладывать дороги и строить мосты. Да ту же руду копать или дикий камень долбить, если ничего другого не умеешь, все лучше, чем с голоду пухнуть или на большой дороге с кистенем счастья пытать!
– Я услышал достаточно. За усердие – хвалю!
Князь Скопин-Шуйский, зачитывающий с длинного свитка месячный отчет о тратах зерна из государственной Хлебной казны, тут же поклонился и сел на свое место, а вместо него укоренился на ногах голова боярской Думы князь Бельский. Звучно кашлянул, ударил посохом о каменный пол и тотчас в Грановитую палату занесли семь больших серебряных блюд, накрытых кусками нарочито грубой дерюги.
– Пришел обоз с Камня, с добрыми вестями и разными богатствами. И теперь надлежит нам помыслить, как прибыток сей обернуть…
Говорил со своего трона великий князь Иоанн Васильевич, да только мало его кто слышал и слушал, потому что с первыми словами служки убрали с блюд ткань. На первом была россыпь золотого песка с частыми вкраплениями мелких самородков. Второе занимал ворох мехов – соболиных, куньих, бобровых и лис-чернобурок. На третьем, самом большом, в обычных деревянных чашах переливались на свету самоцветные каменья: изумруды соседствовали с аметистами и турмалинами, а рубины и топазы затеняли своей красотой горный хрусталь, уступая в оной только трехцветным бериллам. Поистине, завораживающее зрелище! После такого темные слитки меди и небольшая железная крица на четвертом подносе смотрелись откровенно жалко. Пятое блюдо порадовало увесистым куском малахита. На шестом лежали тонкие бруски серебра, седьмое же, самое маленькое, до самых краев было усыпано крупными кристаллами соли.
– А посему жду от вас, думные мужи, совета дельного и мудрого!..
Боярская Дума на это только многозначительно молчала, старательно «переваривая» тот факт, что неясные слухи превратились в самую настоящую реальность. Которую можно было не только обсудить, но и попробовать на зуб или пощупать руками. Про меха сразу было понятно, для того и двигались за Урал и в Сибирь. Соль тоже ожидали, на медную и железную руду твердо надеялись, самородному золоту радовались… Нет, ну надо же – самоцветные каменья и серебро?!
– Кхм!
Намекающе кашлянув и оглядевшись по сторонам (но так и не увидев желающего выступить первым), Иван Бельский вздохнул и поднялся, опираясь на посох.
– Я думаю так, великий государь…
К сожалению, речь князя-мыслителя оборвалась в самом начале. Причем не просто так, а по вине постельничего дьяка Бориски Годунова, торопливым шагом подлетевшего к царю. Повелитель Московии (которую в европейских землях повсеместно начинали именовать Русским царством) милостиво склонил свой слух к верному слуге, тут же потемнев лицом и махнув страже.
– Сюда его!..
Когда дюжие стременные стрельцы втащили в Грановитую палату седовласого боярина Федорова-Челяднина, многие думцы не скрываясь поморщились, словно от сильной зубной боли. Потому как престарелый воевода умудрился вынуть из карманов партии «традиционалистов» ни много ни мало – аж двадцать тысяч рублей!!!
– Иудушка!..
Разумеется, он эти деньги у них не крал и никого не грабил. И уж тем более не предавал! Просто Иван Петрович хорошо посидел в кругу своих старинных друзей, поминая уход из жизни владыки Макария, и где-то после третьего кубка стоялого меда высказал приятелям кое-какие мысли о великом князе, забирающем все больше и больше власти в свои руки, да о попрании им заведенных славными пращурами установлений и порядков. О худородных, не по чину возвысившихся при дворе. Про конец света, неминуемо приближающийся… Много о чем говорил гостеприимный и хлебосольный хозяин своим старым и не раз проверенным товарищам. И посидели они тогда ох как хорошо!.. Только вот наутро следующего дня пожаловал к нему в гости глава Сыскного приказа Скуратов-Бельский и начал вопросы задавать – разные, но все как один очень неудобные. Соврать бы псу царскому, так Малюта грамотку с доносом на него показал да заметил мимоходом, что в ней все его речи крамольные доподлинно записаны. Ответить правдиво? Тогда одна только дорога и останется – на плаху. В общем… отбрехался кое-как Иван Петрович, и в ту же ночь решил перебраться в Литву, а то и королевство Польское – от катов и дыбы подальше, к спокойной жизни поближе. Да вот незадача, собственный конюх оказался гнусным предателем!..
– Ну что, Ивашка, хорошо ли прогулялся, вдоволь ли набегался?
Старательно разглядывая затейливый узор каменного пола, опальный боярин на государев вопрос скромно промолчал. В первый раз все было проще и понятнее: его поймали, скрутили и со всеми ближниками определили в те самые застенки, которых он тщился избежать. Однако родня и друзья-соратники Федорова-Челяднина в беде не бросили, устроили большое челобитье великому князю – даже нового митрополита Московского и всея Руси владыку Филиппа попытались сподвигнуть на заступническое слово!.. В общем, принудили-таки царя отпустить слугу своего верного – ну, оступился он чуть-чуть, с кем не бывает? Правда, отпустить не насовсем, а под залог до конца дознания и даже назначенная сумма «традиционалистов» не смутила. Кинули клич среди своих, понемногу скинулись да и внесли в царскую казну без малого сто пудов серебра. И какой черт дернул его бежать во второй раз?! Только из Москвы и успел выехать…
– Молчишь?
Тридцатидевятилетний правитель встал со своего трона, отделанного резными пластинами слоновой кости, и брезгливо ткнул носком расшитого жемчугом сапога в излишне языкастого подданного.
– Виноват, великий государь!!!
Усевшись обратно, Иоанн Васильевич огладил густую бородку и с неподдельным интересом уточнил:
– Значит, признаешь, что хулил достоинство государьское, лаялся на меня и наследника моего всячески?
– Не было такого! Я хоть и пьян был, но такого говорить не мог!..
– Не было, говоришь?..
Унизанные тяжелыми перстнями пальцы нетерпеливо прищелкнули, призывая Скуратова-Бельского зачитать вслух избранные места из трудов неизвестного доносчика.
– Кхм. А такоже называл князя Скопина-Шуйского трусливым мздоимцем, до великого государя милостей жадным!..
Запнувшись и пробежав глазами с десяток строк, рыжеволосый приказной боярин довольно бойко продолжил:
– Мстиславские же все как один клеветники подлые.
Мало кто приметил, как на пару секунд побледнел князь Александр Горбатый-Шуйский. Побледнел, потому что это были конкретно его слова!
– Обзывал Малюту и обоих Басмановых шавками подзаборными, коим лишь в навозе самое и место. Говорил, что великая княгиня в покоях затворяется и творит дела непотребные со своими боярынями и челядинками, а царевич Федор без ее догляда словно трава сорная растет. Невместными занятиями развлекается, водит дружбу с сынком Якопа Фрязина. Да с златокузнецом Елисейкой с царских мастерских разговаривает, словно с ровней, и оттого это, что в царевиче-де кровь его матери сказывается…
Подскочивший окольничий Никита Романович Захарьин-Юрьев прожег взглядом боярина, хаявшего доброе имя их покойной сестры, и сдавленно прорычал:
– Сам шавка поганая!!!
Переждав оживленный обмен мнениями в боярской Думе, царь с нехорошим интересом осмотрел изменщика.
– Оговорили меня, великий государь, как есть оговорили!
Выслушав вполне убедительные оправдания, московский властитель демонстративно задумался – ведь и в самом деле, говорить такие вещи вслух мог только напрочь скорбный умом. То бишь юродивый. А таковых среди осторожных и хитроумных придворных не водилось никогда. Попросту не выжили бы.
– Что скажете, думные бояре?
Представители знатнейших и богатейших родов, без согласия которых ни один родовитый не мог лишиться головы, все как один показательно молчали, предпочитая осторожно выждать. И уж точно НЕ собираясь защищать и поддерживать распустившего язык неудачника!
– По приезде наследника моего из Тулы и при всей Думе ты, Ивашка, принесешь ему крестоцеловальную клятву в том, что тебя оговорили. Тогда будем судить клеветника-доносчика… И тебя, но только за то, что в Литву сбежать хотел. Верно ли я говорю, бояре?
Думцы поддержали такое на диво мягкое и справедливое решение тихим гулом согласия. Не все, правда – окольничий Захарьев-Юрьев упрямо промолчал, явственно затаив злобу на Федорова-Челяднина.
– Что молчишь, Ивашка? Неужели с чем-то не согласен? – По-змеиному улыбнувшись, Иоанн Васильевич вкрадчиво осведомился: – Или крест целовать не хочешь, ибо правды за собой не чуешь?
Незаметно поежился князь Бельский, вспоминая свои ощущения от клятвы государю-наследнику Димитрию Ивановичу, а царственный судия, выждав целую минуту, объявил приговор:
– Помня прежние твои заслуги и труды, милую тебя от казни заслуженной. Однако видеть больше не желаю, а посему убирайся в Белоозеро и пребывай там за приставами. Все вотчины твои повелеваю забрать в казну, поелику давались они за службу верную и в кормление, а ты ныне подлый изменщик и хулитель царского достоинства. Пшел!
Двое царских рынд быстро выволокли из Грановитой палаты поникшего боярина. Вслед на ними уплыли и накрытые рогожками блюда, провожаемые множеством взглядов, в которых равными долями смешивалось разочарование, вожделение и жадность. Увидев, как дворцовые служки начали сноровисто подставлять шелковые подушечки под царские регалии и уносить их прочь, все поняли, что совет правителя со своими слугами верными на сегодня окончен:
– Великий государь решил, и Дума боярская на том приговорила!
Оставив державных мужей гадать, кто именно настучал на чрезмерно разговорчивого воеводу, великий князь Московский величаво проследовал в свои покои, только там позволил себе тихий довольный смех. Все получилось так, как и задумывалось и даже лучше того! Умница Митька сделал так, чтобы Федоров-Челяднин (пусть и в своем кругу) распустил язык сверх всякой меры и решил бежать от неминуемой расплаты; загодя подготовленный доносчик все запомнил и в точности описал; ну а он сам легко завершил начатое сыном – причем с полного согласия Думы. Красота!..
– Эй, кто там есть!
В открывшейся двери на секунду мелькнуло лицо Бориски Годунова, а затем в Кабинет потянулись стольники, подгоняемые кравчим. Пироги с вязигой, борщ со сметаной и чесночными пампушками (недавняя сыновья придумка!), цыпленок под нежнейшим соусом «майонез» и охлажденный малиновый взвар, чтобы все это запить. Можно было бы и красного вина – для крови полезно, и аппетит… Но хмельное властитель Северо-Восточной Руси не любил и если и употреблял, то исключительно в дурном (или очень радостном) настроении. Ныне же он был вполне весел и доволен, потому что впереди была скорая встреча с посланцами промосковской партии в Литве. То есть с великим гетманом литовским Григорием Ходкевичем, подканцлером Остафием Воловичем, подскарбием и писарем литовским Николаем Нарушевичем, а также воеводой киевским князем Константином Острожским. Первые трое имели стойкую репутацию сторонников Москвы, четвертый в своих политических пристрастиях еще не определился, но вместе с тем все четверо одинаково сильно ненавидели степных людоловов, буквально опустошающих окраины Юго-Западной Руси. Еще им не нравилось затянувшееся безвластие и связанные с этим разброд и шатания среди мелкой шляхты и бояр, высокомерные поучения и угрозы польской магнатерии… Причин для недовольства хватало. Впрочем, были и положительные моменты – к примеру, им всем очень нравился царевич Димитрий как новый Дукс Литуания.
– Боярин Басманов просится до великого государя!
Выслушав короткий доклад и отослав ближника, Иоанн Васильевич уселся в удобнейшее кресло за своим столом и принялся ждать время до прихода литовских гостей. А чтобы не было так скучно, глава Московского правящего дома принялся вспоминать последние вести из Польши. Коих, собственно, было ровно две: во-первых, прямо перед выборами нового короля заболела принцесса Анна Ягеллонка. Причем эта хворь была подозрительно схожа с той, что в свое время отправила в мир иной ее венценосного брата. Конечно, слово «отравили» вслух никто не говорил… Но думали об этом все без исключения, заодно следуя в своих размышлениях древней римской формуле «ищи, кому это выгодно». Пока получалось так, что за не очень почетное звание отравителя конкурировали Юхан Ваза – брат шведского короля и законный муж Катарины Ягеллонки, и князь Трансильвании Янош Сигизмунд, мама которого тоже приходилась родной сестрой покойному хозяину польского трона. Остальным претендентам смерть принцессы была не столь выгодна, а то и вовсе не нужна. М-да.
А второй новостью, изрядно порадовавшей (и насмешившей) все соседние страны, был громкий скандал, разразившийся в ходе подготовки интеррексом Польским элекционного сейма. Гнезинский архиепископ Якуб Уханьский решил проверить содержимое казначейских сундуков, дабы как можно конкретнее отчитаться сенату и новому законно избранному Рекс Польна. Наверняка он потом сильно пожалел о этой своей затее, потому что в ходе проверки королевской казны быстро обнаружилось, что она похудела против ожидаемого размера на целых четыреста пятьдесят тысяч талеров. Плюс исчезли две трети фамильных драгоценностей династии Ягеллонов, малый столовый набор из золота на двенадцать персон, два десятка коротких клинков, каждый из которых был подлинным произведением искусства, и большая часть личного архива покойного короля. Казначей на все вопросы предъявлял соответствующие письма-распоряжения, написанные королевским секретарем и заверенные подписью и личной печатью Сигизмунда Августа Второго. Вызванный к сенаторам кардинал-епископ Хелма и Вармии подтвердил, что да, подобные документы он составлял и передавал казначею и даже сопровождал королевское имущество на пути к его законному владельцу. Но как (а главное куда) потом все делось, Станислав Гозий был абсолютно не в курсе. Зато католический иерарх смог-таки частично прояснить судьбу пропавшего архива, рассказав, что лично упаковал его в три больших ларца и доставил… Правильно, своему безвременно почившему королю.
– М-да, заварил Митька кашу.
Хохотнув, счастливый глава большого и дружного (мачеха не в счет) семейства уставился взглядом на первую работу маэстро Якопо Робусти – большое полотно в красивой резной рамке. Сам он изображен на своем любимом троне, чуть усталым от державных забот. У колен пристроилась красавица и вечная егоза Евдокия, на левый подлокотник слегка присел преувеличенно-серьезный Ванька, на правом привалился к отцу задумчивый Федька и позади всех его первенец и наследник Дмитрий, облокотившийся на спинку отцовского трона. По-домашнему расслабленный, мягко улыбающийся своим родным и возможному зрителю. Одним словом, хорошая картина получилась, душевная. Да и остальные работы у Якопки Фрязина удались: к примеру, рисованный вторым (и полностью по описаниям современников) портрет великого князя Василия Ивановича. Сам-то он батюшкин облик не помнил, потому что ко дню кончины последнего ему самому едва-едва три годика исполнилось. Еще одной картиной стала парсуна покойной любушки Анастасии, которую Иоанн Васильевич вспоминал постоянно и в молитвах своих, и в мыслях. А временами он по своей Настеньке просто скучал…
– Великий государь.
Встрепенувшись и отбросив прочь накатившую было хандру, царь разрешающе кивнул верному подручнику и советнику Лешке Басманову, позволяя войти послам и остальным ближникам. Терпеливо выслушал положенные славословия, заодно приглядываясь к знатным литвинам (которые сами незаметно разглядывали непривычную обстановку и мебель царского Кабинета), и быстро прокрутил в голове всю цепочку взаимных условий. Собственно, эта встреча завершала целый месяц негласных переговоров (на которых посольские дьяки братья Щелкаловы проявили себя с самой лучшей стороны) и он просто должен был подтвердить все достигнутые договоренности. За себя и за своего старшего сына.
– Поклянется ли государь Димитрий Иванович подтвердить все привилеи, править и судить согласно Второму статуту?
– Да.
– У Великого княжества Литовского сохранится свое войско, своя казна, свой суд, своя Верховная Рада.
– Да. Но!..
Литвины моментально насторожились.
– Порубежники, что освободятся от охраны разделяющих нас границ, должны усилить полки, стерегущие Дикое Поле. Как с вашей, так и с нашей стороны.
Григорий Ходкевич быстро переглянулся со всеми остальными переговорщиками.
– Да.
– Виновность знатных изменщиков определяет Верховная Рада, наказание назначает великий князь?
Вновь переглянувшись, послы согласились, что это выглядит разумно.
– Тогда на все четыре вопроса – да.
Великий гетман литовский, слегка пожевав губами, продолжил:
– Сохранение границы и порубежных сборов и пошлин.
– Если таково ваше желание – да.
– Великий князь должен пребывать в своем княжестве не меньше семи месяцев в году.
– Пяти!
Тактично уклонившись от обсуждения, Григорий Ходкевич продолжил:
– Еще до коронации великий князь должен присягнуть в том, что будет равно милостив и справедлив ко всем своим подданным, как православным, так и католикам. А также, что не будет утеснять римских каноников и их паству, а также не посягать на костелы.
– При условии, что отнятые беззаконной силой православные храмы будут возвращены их прежним владельцам.
Именно это условие вызвало особенно жаркие споры, пока договаривающиеся стороны не сошлись на том, что каждый случай будет разбираться силами Верховной Рады.
– Согласны, великий государь.
– Как и я.
Шевельнувшись, князь Острожский попросил слова:
– Великий государь, а что насчет кальвинистов и лютеран?
– А что с ними не так? У нас на Руси полным-полно людишек бусурманской веры и ничего, живут и не жалуются. Только жидов не привечаем, из-за их дел ростовщических.
– Но у нас жиды укоренились давно, и в заметном количестве, поэтому хотелось бы получить определенные…
– На усмотрение моего сына и Верховной Рады.
– Но можно ли рассчитывать на то, что государь Димитрий Иванович?..
– Что бы вы там ни думали, сын мой будет править самостоятельно. Он у меня разумник, каких поискать, да и кровь лить не любит. Или вы не собирали слухи и сплетни? Или не выведывали в разговорах с князьями-боярами?
Отрицать подобное было глупо. Как и то, что отец всегда будет иметь влияние на своего первенца и наследника.
– Гм. Магдебургское право для городов?
К этому вопросу повелитель Московии отнесся весьма благосклонно:
– Да! Хорошее дело, я и в своих городах что-то подобное устраиваю.
Царская уступчивость была легко объяснима, потому как налоги с таких городов шли прямо в казну Великого княжества Литовского. Опять же и городская стража ему подчинялась, да и иного полезного для верховной власти хватало…
– Доступ наших купцов к изделиям царских мастерских и тульскому укладу?..
– А разве вашим мужикам торговым кто-то чинит препятствия? Пусть приезжают и покупают, насколько злата-серебра хватит.
– Гм. Шляхетские права и вольности?
– На усмотрение моего сына и Верховной Рады.
– Великий государь…
– Я даю слово, что Дмитрий обсудит каждое предложение Верховной Рады и примет окончательное решение только с вашего полного согласия.
– Он присягнет на кресте об этом, перед тем как?..
– Да.
Потратив пару секунд на переглядывания, знатные литвины заметно расслабились – ответы на основные вопросы они получили.
– Супруга великого князя должна быть избрана из его подданных… хорошего рода, разумеется.
Понимающе хмыкнув, Иоанн Васильевич с явственным сожалением ответил, что его сыну не всякая девица подойдет – будь у нее хоть сам Гедимин в дедушках. Заметив, что ему… ну, не то чтобы совсем уж не поверили – трудно сомневаться в том, что видел своими глазами. Поэтому царю просто выразили вполне понятные сомнения. В том, что московские боярышни и княжны хоть чем-то отличаются от таковых в Литве. Перефразируя – баба, она везде баба!..
– Хм?.. Домну ко мне.
Надо сказать, что слухов и откровенных домыслов про девицу Дивееву ходило порядочно – конечно, не так много, как про самого Димитрия Ивановича, но все равно немало. Поэтому гости ее приход встретили внимательными до крайнего неприличия взглядами, от которых обычная боярышня должна была если и не сомлеть, то хотя бы прийти в сильное смущение и замешательство. Вот только конкретно эта дева на все их разглядывания не обратила ровным счетом никакого внимания!..
– Великий государь?..
Перехватив руку, затянутую в тонкую перчатку белого шелка, повелитель Северо-Восточной Руси добродушно покачал головой, ни секунды не сомневаясь, что его самочувствие все равно проверяют. Сын мог такое утворить чуть ли не с Прихожей, его ученице требовалось приблизиться шагов на пять, Дуняша (тоже умницей растет!) и Федька чуяли головную боль с порога Кабинета, а вот унять ее могли только прямым касанием. Иван унимать тоже мог, но вот с чуйкой у него было откровенно плоховато…
– Здоров я, Домнушка, здоров. Скажи-ка вон им. Кто ты есть?
С недоумением поглядев на предмет своей неустанной заботы, а затем покосившись и на незнакомых ей мужчин, одетая в белое платье девушка повернулась в указанную сторону и послушно ответила, заодно давая разглядеть странную брошку на высокой груди, где две изогнутые черточки, выложенные алмазами, держали крупный багровый рубин. Капля крови на ладонях?..
– Целительница царской семьи на время отсутствия наставника.
– А еще?
– Личная ученица государя Димитрия Ивановича.
– Скажи, что будет, если он возьмет на ложе обычную девицу?
Поглядев на отца ее истинного повелителя и господина и получив от него должное подтверждение, Дивеева развернулась обратно.
– Сначала ей будет очень хорошо, затем очень плохо. Потом умрет.
– А вот они тебе не верят. Дай-ка им подержать ручку свою нежную да белую.
С явным сомнением оглядев убийственно серьезных послов, Домна нехотя стянула перчатку и подала ладонь казначею всея Литвы Николаю Нарушевичу.
– Не будь все так сложно, я бы давно Митьку оженил и внуков на руках тетешкал.
– Но как же тогда?..
С превосходством оглядев неудачников, неспособных породить столь сильных и одаренных сыновей, царственный отец поделился крошкой сокровенного:
– Когда попадется ему подходящая, он и сам ее не упустит. И ему жена, и вам радость – поди, внуки-то в отца и деда уродятся.
Такие новости очень заинтересовали родовитых, но еще больше их привлекал густой румянец, заливающий лицо и шею Нарушевича. Замаслились глаза, задрожали руки, грудь начало распирать гулкими ударами сердца…
– Хватит с него, Домнушка.
С явным усилием вытянув ладонь из неожиданно крепкой мужской хватки, Дивеева поспешила вернуть перчатку на ее законное место, и пока она это делала, великий князь разглядел гримасу недовольства на мягком и обычно спокойном лице невысокой кареглазой красавицы.
– Ступай.
Пока казначей приходил в себя, Иоанн Васильевич обговорил с его соратниками еще пару мелких вопросов, а когда подскарбий все же оклемался от прикосновения целительницы, одарил дорогих гостей «на путь-дорожку» составными кирасами из превосходной стали и кубками дымчато-синего стекла. Распрощался Иоанн Васильевич со своими добровольными союзниками очень ласково, потому что… как там Митя говорил: единая вера, царь и Отечество? И пускай литвины думают, что смогут сохранить свою обособленность, пускай. Москва, чай, тоже не сразу строилась… Где лаской, а где и таской.
– Великий государь, государыня Мария Темрюковна до тебя желает.
Кинув гневный взгляд на Малюту, посмевшего отвлечь своего повелителя от высоких размышлений о сущности власти, правитель Московии недовольно шевельнул полными губами:
– Ввечеру сам ее навещу. Ступай!..
Выждав пару минут, великий князь грузно покинул объятия удобного кресла и дошел до стального хранилища. Едва слышно прощелкали наборные диски, звонко лязгнул внутренний засов, позволяя хозяйской руке отворить массивную дверцу и подхватить с верхней полки тоненькую книжицу, чья картонная обложка была изрядно истерта и даже малость замусолена. Шелестнули страницы, открывая для царских глаз ровные строчки новой скорописи и собственные заметки на широких полях.
– М-да. Знатное письмо Митька измыслил – если уж я сам на него потихоньку перешел…
Хмыкнув, темноволосый правитель вернулся в кресло и «переломил» книжицу по одной из закладок, подписанной как «Крымско-турецкий поход на Астрахань». Достал из ящика стола небольшую карту, буквально исчерканную разноцветными чертилками, разложил рядом с книжицей и задумчиво поскреб крепким ногтем правый висок.
– Что-то запаздывают гости дорогие.
Глянул на отрывной календарь, задумался еще сильнее…
– Гм. Съездить, что ли, с Машкой в Кириллов монастырь, помолиться о даровании победы?..
Полгода жители Рыбного переулка проводили свой день под шум большого строительства. Шесть месяцев терпели регулярные «переклички» сторожевых псов, стук топоров и прочие утеснения, зато потом пригласил их разбогатевший сосед на освящение своих новых хором, да угостил от души, поделившись толикой своей удачи и достатка. Только отошли от одного гуляния, как соседушка устроил другое, в честь обретения родовой фамилии. Торговый гость Тимофеев – звучит-то как, а? И именоваться теперь в грамотках можно с отчеством, ровно какой боярин или князь!.. Ну а под самый конец уходящего года посватался к торговому гостю Суровского ряда ярославский купец Андрей Светешников. Вернее, посватал одну из дочек московского негоцианта за своего единственного сына-наследника. Понятное дело, свадьбу по малолетству жениха и невесты устраивать не стали, но уж помолвку провели честь по чести!.. Хрустели днища бочек с медовухой и пивом, текла по усам и бородам забористая брага, голосили душевные песни развеселые соседи…
– Ну что, сват, за деток наших?
Ярославский купец на предложение нового родственника отреагировал сугубо положительно. Осторожно принял в грубые с виду руки-клешни обманчиво хрупкий стеклянный кубок, вздел его над головой, оказывая тем самым уважение хозяину, после чего и опорожнил за будущую счастливую семейную жизнь восьмилетней Иулиании и десятилетнего крепыша Епифания.
– Силен!..
– Ну́ так!
Подзакусив, чем бог послал (а в последние годы Вседержитель был необычайно щедр), породнившиеся купцы удивительно схожими движениями огладили аккуратные бородки. Переглянулись, да и набулькали себе еще медовухи, огласив негромкий тост во здравие великой княгини, захворавшей по слухам еще на пути в Кирилло-Белозерскую обитель. Рядом со святым местом ее грудной кашель начал было отступать – да только принесли гонцы тревожные вести об орде басурманской под стенами Астрахани, вынудив великого государя Иоанна Васильевича в тот же миг бросить царский обоз и налегке поскакать в Москву. А за ним и государыня Мария Темрюковна отправилась, под присмотром старшего Басманова – медленно, да со всем мыслимым бережением… Ну да ничего, выздоровеет матушка-царица и еще краше прежнего станет!..
– Ладно, будя пока.
Послушно отставив хрустальное чудо в сторонку, ярославец слегка насторожился. Внешне, конечно, это было незаметно, да только Тимофей не первый год свои дела вел.
– Когда о приданом Иульки моей говорили, видел я, что ты рассчитывал на много большее. Однако же словам моим перечить не стал! Значит, понятие имеешь, и голова у тебя не для того, чтобы в нее кашу есть. А посему, сват, слушай да запоминай.
Помолчав, дабы прибавить своим словам дополнительного веса, Тимофей размеренно заговорил:
– Измыслил я затею следующую: отстроить в каждом городе избы большие с лабазами каменными, прилавками крепкими да приказчиками расторопными, поставленными от царской казны, чтобы учинить торговлю постоянную тем, что выделывают царские мастерские и мануфактуры. И чтобы оплату принимать не только звонкой монетой, но и всем, что только есть у покупателя. Зерно, холстины, кожа, пенька, сало, мясо…
Многозначительно шевельнув кустистыми бровями, московский негоциант предложил сродственнику самому мысленно продолжить этот список.
– А одновременно с торговлишкой надобно приказчикам скупать все чем только богата земля русская. И если для какого православного цена на приглянувшуюся вещь неподъемна, так давать ему рассрочку на разумный срок. Про двухлемешные плуги тульского завода слыхал? Рубль с лихвой каждый стоит – это какой же пахарь такие деньжищи имеет? А так и казне прибыток, и Руси польза немалая. Ты, кстати, на это особливо напирай!..
Поглядев на Андрея, хозяин дома остался доволен – всякому понравится, когда с таким вниманием слушают.
– Такоже в этих избах хорошо бы торговать и иным товарцем: к примеру, льняным да парусинным сукном Московского товарищества или вот солью твоей… Хотя нет. Слышал я, что великий государь – дай бог ему долгих лет и здоровья, будет понемногу забирать все соляные промыслы в казну.
Покосившись на вытянувшееся лицо свата, Тимофей про себя улыбнулся.
– Ну, значит, замшей, сафьяном, юфтей да разной сыромятиной своей торговать будешь. На одной дратве сапожной сотню рублей в год возьмешь, с таким-то размахом!..
Не выдержав и промочив таки горло остатками медовухи, мужчина солидно кашлянул и продолжил:
– Запомнил? Теперь слушай еще внимательней. Все, что я тебе говорил, изложишь своими словами на бумаге орленой, а затем допишешь следующее: перво-наперво о том, что берешься ты на свои деньги устроить из кирпича двадцать торговых изб – с условием, что казна потом тебе все расходы возместит. Только не копийками!.. Проси, чтобы товар с казенных складов подешевле отпускали. Понял?
Утвердительно кивнув, Андрей для пущей верности загнул палец. Уже на второй руке, между прочим!
– Вторым делом напишешь, что надобно приказчикам прилежно слушать, о чем народец меж собой да на торге городском болтает, да примечать, кто из государевых служилых людей ленится, мздоимничает да умаление чести великого государя чинит. А в конце каждого месяца грамотку о вызнанном отсылать в Сыскной или Постельный приказы. Только слушать да записывать, понятно?
– Как не понять, сват?..
– Ну и третье, что просишь ты дозволения собрать среди знакомых купцов торговое товарищество, для исполнения всего предложенного. Как изложишь все это красиво, да в укладку дорогую положишь, придешь ко мне. Дам я тебе рукопись редкую – для подношения благодетелю своему берег, да раз уж такой случай… А еще получишь вот такое колечко.
Светешников помимо воли впился глазами в невзрачное кольцо из темного янтаря.
– Ну как тебе такое приданое, сват?
Кое-как оторвав взгляд от драгоценной безделицы, Андрей честно признался:
– Светлая ты голова, Тимофей Викентьич!
– А то ж. До того светлая, что даже все твои сомнения насквозь вижу. Да только пустяшные они – как узнают купцы про это начинание, сами в очередь выстроятся, чтобы долю себе откупить. Кстати!.. Ты с челобитной не затягивай, потому как государь наш Димитрий Иоаннович через седмицу собирается в Кирилло-Белозерскую обитель отъехать и пребывать там, пока санный путь не установится.
– Все-то ты знаешь, все-то ведаешь…
Скромно кашлянув, хозяин согласился с этим утверждением. А заодно предупредил, что треть всех паев будущего товарищества за ним – для такого дела уж и серебро готово. Поглядев на придавленного масштабами задумки родственничка, Тимофей понимающе улыбнулся и придвинул обратно стеклянные кубки на массивной витой ножке. Налил крепкого стоялого меда…
– Ну что, сват, выпьем за молодых?..

Правду говорят, что беда не приходит одна!.. Весна, лишившая Московскую Русь всенародно любимого и почитаемого архипастыря Макария, продолжилась холодным и изрядно дождливым летом. Купцы разом вздули цены на хлеб, появились грозные знамения в небесах и на земле, оскудели на зверье леса и на рыбу – реки и озера: одно цеплялось за другое, словно звенья тяжкой цепи, скованной на погибель православному люду!.. Да только разбил ее великий государь Иоанн Васильевич своей мудростью, тщанием и неусыпной заботой, устроив все так, что и от голода никто не умер, и для державы вышла польза великая. А первейшей опорой и помощником царю в делах был наследник его, благословенный самим Вседержителем сереброволосый Димитрий Иоаннович – он тоже развеивал черную сень великого глада и мора своими молитвами неустанными да делами праведными. Люди ведь не слепые и сами видели, как часто молодой государь оставался в Успенском соборе на всенощную. Или по местам работ дорожных ездил, исцеляя людей без разбору – боярин ли перед ним важный или последний холоп. В общем, так и перебедовали лихое время, отбились от погибели неминучей!.. Однако просто так она уходить не захотела, забрав в самом расцвете сил и красоты великую княгиню Марию Темрюковну – как раз в последний день года семь тысяч семьдесят седьмого от Сотворения мира. Смертью год начался, ей же и закончился…
– Говори.
– Одолела архиепископа Пимена отдышка сильная, и рези страшные в животе. Поначалу владыко еще терпел, да к листопаду ему вовсе невмоготу стало. Мы поначалу его в Москву привезли, а потом сюда поспешили – бо целительница Дивеева сказала, что ей излечить подобное не в силу. Только на тебя и уповаем, государь…
Оставшись равнодушным к неприкрытой мольбе в голосе просителя, шестнадцатилетний юноша в простых траурных одеяниях в очередной раз перекрестился на церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи. Затем беззвучно помолился с закрытыми глазами и только после этого заметил в сторону своей свиты и гнущих спины челобитчиков:
– Мнилось мне, что в обители сей отдохну от мирских забот, да только и здесь они меня достигли. Может, мне в следующий раз в Соловецкий монастырь отправиться?
Оглядев недлинный рядок служек и доверенных бояр приболевшего православного иерарха, синеглазый Рюрикович до крайности сухо повелел:
– Ведите к нему.
На подходе к «гостевой» келье наследника престола вполне ожидаемо встретил настоятель Варлаам, а у постели больного замер в терпеливом ожидании старец Зосима. Не размениваясь на долгие разговоры и приветствия, целитель повел взглядом вдоль низенького полного тела натужно дышащего Пимена. Озадаченно нахмурился и повторил действие еще раз – только медленнее.
«Не понял!..»
Не обращая никакого внимания на вопросительные взгляды монахов и клокочущий сип архиепископа, юноша стянул с рук черные перчатки и просканировал чужой Узор в третий раз, неторопливо и ОЧЕНЬ тщательно разбирая всю доступную ему палитру чувств и ощущений. Вот только интересовала Дмитрия совсем не черная паутинка, опутавшая голову и грудь умирающего иерарха и протянувшая отдельные нити до его же чревного сплетения, а то, что этот незримый убийца имел тончайший «привкус» его собственной энергетики.
«Ничего не понял. Я же этого любителя зимнего плавания только на выборах нового московского митрополита и видел – да и то не особо близко. А главное – как он умудрился приобрести такой «подарок»?!»
Хоть молодой властитель Пимена и не любил (и это еще было слабо сказано!), но все же признавал его несомненную полезность для Московского правящего дома. Конечно, Пимен не один такой был, готовый по малейшему намеку великого князя устроить травлю любого деятеля церкви, но все же такими кадрами не разбрасываются!.. И именно по этой причине младший государь Русского царства и не торопился выписывать архиепископу билет в новую жизнь. Хотя иногда этого хотелось ну просто до ужаса!
«Ну вот вылечу я его, а он и дальше будет охотиться на травниц и знахарей. Сжигать уникальные книги, уничтожать свидетельства и реликвии дохристианских времен или даже ранней Гардарики. И нахрена мне такое счастье? С другой же стороны, новгородский владыко – всего лишь один из множества ему подобных…»
Покрутив в голове несколько идеек и неожиданно вспомнив старую, но очень верную сентенцию насчет того, что «всяк может быть полезен, будучи правильно употреблен», Дмитрий подумал: почему бы довольно неприятную кончину фанатичного церковника не использовать как повод? «Например, для того, чтобы подгрести под себя суд и разбор всех дел, касающихся обвинений в волховстве, ведьмовстве и прочей чернокнижной хрени».
Опять же, немного выдумки и актерских усилий с его стороны, и у батюшки появится прекрасный компромат. А это вещь такая… гм, в царской работе завсегда полезная.
– Государь?
Надевая перчатки черного шелка обратно, сереброволосый целитель мимоходом оценил следы чужих попыток убрать его неизвестно откуда взявшийся «подарок». Самый свежий отпечаток посторонней энергетики принадлежал отцу Зосиме, а вот второй…
«Растет Домна, определенно растет в мастерстве. Надо бы девочку при случае подарком побаловать».
Разумеется, вслух прозвучало совсем другое:
– Вспоминай, кого ты присудил к смерти за последние год-полтора. Женщина, лет тридцати от роду, русоволосая…
Шевельнув рукой и задумавшись с таким видом, будто что-то уточнял, царевич с ясно слышимым сомнением продолжил:
– Возможно, имеет какое-то отношение к лекарскому делу. Ее пытали каленым железом, затем еще живой спустили под лед. Было такое?
Ворохнувшись на ложе и засипев еще сильнее, Пимен прокаркал, время от времени сглатывая тягучую слюну:
– Было, государь. Прошлой зимой казнили одну ведьму-чернокнижницу. Знать, она на меня порчу и навела, тварь подлючая…
– Это хорошо, что вспомнил, потому что ведьма твоя на самом деле ей не была. Под пытками себя оговорившая, казненная без какой-либо вины… Ты хоть понимаешь, что наделал? Господь наш Иисус заповедал нам любовь и милосердие – ты же именем Его отправил невиновную на мучительную смерть.
– Она была… кхе-кха, была язычницей!!!
– Должно было тебе привести ее душу в лоно церковное тем путем, что Спаситель указал – проповедями и ласковыми увещеваниями. Ты же пошел по стопам католиков, неся Благую весть огнем, пыточным железом и студеной водой.
Брезгливо подернувшись, Рюрикович отступил назад:
– Сказано в Писании: «Мне отмщение, и Аз воздам»! Вот и принимай заслуженную кару.
Отшагнув еще дальше, он прошипел – тихо, но вместе с тем достаточно внятно для того, чтобы его услышал настоятель Варлаам:
– Еретик!..
Достойным завершением небольшого представления стал демонстративно-сдержанный гнев наследника трона, уменьшившийся вскоре до сильного неудовольствия, коим юноша, чья тяжелая грива отливала живым серебром, добросовестно поделился со всем своим окружением. Первый день свитские, монастырские насельники и богомольцы еще терпели. Второй – тоже, хотя уже и с трудом. Третий день начался с проводов санного обоза архиепископа Пимена в его новгородскую епархию (хотя многие сомневались, что он до нее доедет) и уже к полудню государь Димитрий Иоаннович поделился толикой своей благодати с дюжиной паломников из тех, кто прибыл на берег Сиверского озера в надежде на исцеление. Все остальные облегченно выдохнули и приободрились – аккурат до вечернего богослужения в храме преподобного Сергия Радонежского, прошедшего в еще более давящей атмосфере. Пожалуй, единственными, кто не чувствовал никаких неудобств рядом с гневающимся царевичем, были воины его охраны (и без того отличавшиеся каменно-невыразительными рожами живых истуканов) и старец Зосима…
– Отверзу уста моя, и наполнятся Духа, и слово отрыгну Царице Матери, и явлюся, светло торжествуя, и воспою, радуяся, Тоя вхождение!..
Слушая красивый начальный канон в честь третьего из двунадесяти великих праздников, Дмитрий разглядывал убранство и настенную роспись церкви Введения во храм Пресвятой Богородицы. Время от времени его взгляд цеплялся за белоснежные фарфоровые оклады потемневших от времени икон и тогда на память приходили остальные дары из последнего вклада царской семьи Кирилло-Белозерской обители. Дюжина потиров из превосходного дымчатого хрусталя, стальной инструмент для монастырских оружейных мастерских, толстые свечи со сгорающим вместе с воском фитилем, фаянсовая посуда и оборудование для малой зельеварни… Впрочем, последнее предназначалась в подарок всего лишь одному конкретному монаху-целителю, совсем недавно перешагнувшему жизненный рубеж в девять десятков лет.
– Песнь победную поим вси Богу, сотворшему дивная чудеса мышцею высокою и спасшему Израиля, яко прославися!
Закончив разглядывать свод церкви и присутствующих на службе монахов, один из которых отчего-то казался смутно знакомым, царевич незаметно сменил опорную ногу и задумался. Вернее, принялся обдумывать вести, доставленные из Москвы ямской гоньбой. Ну что сказать? Выборы нового Рекс Полония все ж таки благополучно состоялись, закончившись убедительной победой Юхана Третьего. Мало того, сей достойный кандидат еще в ходе предвыборной кампании умудрился из простого князя Финляндского вырасти аж до целого короля Шведов, Готов и Вендов, сменив на троне старшего брата Эрика Четырнадцатого.
«Собственно, как все и предполагалось. У претендента от Пястов банально не хватило денег, против Габсбургов убедительно высказалась Османская империя, французы своего кандидата и вовсе не выставляли. Кто там еще? Саксонский курфюрст отказался в пользу Юхана, а в Трансильвании сейчас небольшая война между Стефаном Баторием и Гашпаром Бекешем, и им совсем не до выборов в соседнем государстве».
Покосившись на старого инока с полностью седой бородой, Дмитрий просканировал его энергетику еще раз и недовольно шевельнул пальцами. Узор определенно незнаком…
«Ладно, что там по Вазе номер три?»
Счастливый обладатель сразу двух королевских корон, Юхан Третий Ваза, несмотря на свое вроде как лютеранское вероисповедание, состоял в весьма тесных отношениях с Римской курией (которая, собственно, и возвела его на польский трон) и был страстным и весьма упертым приверженцем сразу двух идей. Первая состояла в том, чтобы всемерно контролировать внешнюю торговлю Запада с Русским царством, но покамест на этом пути свежеиспеченного короля преследовали сплошные неудачи. Во-первых, никак не удавалось вернуть под свою руку города-порты Ревель и Выборг. Во-вторых, стратегически важной Ригой владела Литва (как, впрочем, и изрядным куском Ливонских земель) и расставаться со своими недавними приобретениями категорически не желала. В-третьих, голландские, ганзейские, испанские, французские и английские купцы преследовали только свою выгоду и плевать хотели на нужды и чаяния защитника Европы от северных варваров-схизматиков…
– Светоносный облак, в оньже всех Владыка, яко дождь с небесе на руно, сниде и воплотисе нас ради, быв Человек, Безначальный. Величаем вси яко Матерь Бога нашего Чистую!!!
Второй идеей государя двух держав было всемерное усиление влияния Римско-католической церкви в Швеции. Но и тут потомка гордых и свирепых викингов поджидали изрядные трудности. Во-первых, большинство его подданных впало в ересь протестантства и возвращаться в лоно истинной церкви даже и не думало. Во-вторых, его восшествие на отчий трон было оплачено дарованием значительных свобод как мелкому дворянству, так и крупной аристократии, и этот воистину щедрый дар весьма пагубно сказался на наполнении королевской казны. Кстати, польская магнетерия и шляхетство тоже позаботились о расширении своих исконных и прав и привилегий, заметно ограничивающих законно избранного правителя как в военном, так и в финансовом смысле. То есть устраивать охоты и давать балы, пировать и валять фавориток Юхан мог невозбранно, а на все остальное необходимо было получить согласие Сейма.
«К сожалению, Юхан – товарищ упертый, а возможности двойная корона дает очень даже неплохие. Замириться с Данией, уговорить ее на союз против нас и задрать зундскую пошлину раза этак в три, и вот уже готова чувствительная удавка для нашей балтийской торговли. Взбаламутить польскую шляхту, приманить звоном монет свободные наемные роты со всей Европы, соблазнить будущей военной добычей гордое, но вечно нищее шведское дворянство и годика через два уже можно начинать воевать с нами… Гм, интересно, в Литве хоть понимают, что для начала это святое воинство заглянет именно к ним на предмет чуть-чуть пограбить и поинтересоваться, отчего это Рада так тянет с подтверждением польско-литовской унии?»
– Бурю внутрь имея помышлений сумнительных, Первосвященник Захария смятеся, зря Твое, Пречистая, ко храму Господню со славой многою превождение, и ко вратом на востоки зрящим затворенным сущим приближение…
Надо сказать, что победа титулованного шведа была неожиданной только для его конкурентов (и то далеко не для всех). Римская курия видела в нем своего вернейшего сторонника; Блистательную Порту более чем устраивала его нацеленность на конфронтацию с Русским царством; польскую знать и сенаторов немало порадовала сговорчивость и уступчивость лютеранина королевских кровей в принципиальных для магнатерии вопросах. Ну как такого не выбрать?.. Более того, все будущие действия короля Польши и Швеции, после того как он хоть немного освоится в своем новом статусе и возможностях, тоже не были великой тайной, если, конечно, соблюдать несколько довольно простых правил. Первое требовало от правителя завести себе постоянную внешнюю разведку, не полагаясь более на нерегулярные донесения купцов и дипломатов. Второе обязывало постоянно помнить и применять непреложный закон жизни о том, что политика есть концентрированная экономика. Ну а третье, пожалуй, самое главное!.. Оно заключалось в обязательном наличии у державного «предсказателя» некоей толики мозгов. У великого государя, царя и Великого князя Иоанна Васильевича всея Руси исполнение первого правила особых затруднений не вызвало (на такое хорошее дело у него и деньги нашлись, и людишки верные). Второе правило он хоть и не знал, но интуитивно о нем догадывался и использовал. Зато изощренностью разума и способностью к многоходовым и многоплановым интригам властитель Русского царства был одарен сверх всякой меры, благодаря ранней смерти матери и несчастливому детству, вечной грызне и предательству бояр, постоянной необходимости воевать на два, а временами и на три фронта одновременно.
«Мне до таких высот интриганства и политического чутья еще расти и расти…»
– О Пресвятая Дево, Царица небеси и земли, прежде век избранная Невесто Божия, в последняя же времена пришедшая в храм законный на обречение Жениху Небесному!..
Ненадолго вынырнув из спокойного океана мыслей, Дмитрий поймал себя на том, что рассеянно поглядывает на Узоры монастырской братии.
«Хрен знает что! Ладно, до окончания службы уже недолго, а там просто спрошу этого монаха, где я мог его видеть».
Шевельнувшись, он несколько раз перекрестился, чем вызвал к жизни целую волну аналогичных действий у своей свиты и остальных богомольцев. Вновь замерев живой статуей, младший соправитель Русского царства мимоходом одобрил красивый баритон одного из дьяков, напевно читающего праздничную молитву, после чего и вернулся к своим размышлениям. На сей раз – о пустующем троне соседней державы и венце Великого князя Литовского. Сей драгоценный приз был ровно спелое яблоко на древе Юго-Западной Руси, вызревая в полной готовности упасть в руки Москвы – медленно, зато до крайности верно! Почему? Да потому что этому способствовали сразу несколько садовников: и первейшим из них был великий государь Иоанн Васильевич, щедро удобривший политическое поле Литвы звонким серебром и даже золотом. И не только им – если перевести в монеты стоимость раздаренных «друзьям и сторонникам» зеркал и полупрозрачного костяного фарфора, то общий итог составляла гигантская сумма в полтора миллиона полновесных талеров!
– К кому возопию, Владычице, к кому прибегну в горести моей, аще не к тебе, Царице Небесная? Кто плач мой услышит и воздыхание примет, аще не Ты, Пренепорочная, надежда христиан и прибежище нам, грешным?..
Вторым садовником были крымчаки и ногаи, зачастившие за живой добычей и буквально перепахавшие литовские окраины ради желанного ясыря. Увы, но прежние набеговые шляхи перегородили новые засечные черты и хотя высаженный там лесок еще не превратился в дремучую и непроходимую чащобу, этот временный недостаток вполне компенсировался частой сетью дозорных и прибавившимися в числе порубежными полками. Опять же все эти рвы и прикрытые травой узкие неглубокие ямы, губительные для лошадиных ног; густые заросли кустарника напротив речных переправ; понатыканные во множестве сигнальные вышки и крепостицы… Проще говоря, в таких условиях почти все степные батыры голосовали копытами своих скакунов, выбирая более долгий путь и более спокойные условия для привычного заработка. Тем более что в отсутствие законного государя помощь казакам хлебом и порохом прекратилась, а многие шляхтичи и панцирные бояре защищали больше свои усадьбы, нежели границу с Диким Полем.
«Третьим садовником можно считать польских сенаторов, присылающих в Раду грозные письма с нескончаемыми требованиями. С такими союзниками и врагов никаких не надо!»
Конечно, были в литовском саду и вредители. Крупными можно было считать римско-католических священников вообще и монахов-бенедиктинцев в частности – вот уж кто старался изо всех сил, чтобы уговорить-протолкнуть на пустовавший трон Юхана Третьего Вазу! Ну или хотя бы не допустить победы промосковской партии. А за мелких жучков-древоточцев вполне сходила немалая часть литовской шляхты и магнатерии, желающая непременных свобод и привилегий по польскому образцу… Вот только против всей этой «садовой нечисти» играло одно достаточно важное обстоятельство. Да, Рада и благородное шляхетство Великого княжества Литовского могло выбирать себе любого правителя и это право никем не оспаривалось. Но только претендент из числа московских царевичей-Рюриковичей мог твердо обещать своим будущим подданным крепкий мир на северо-восточной границе, защиту от притязаний соседних держав и выгоднейшую торговлю. Первенец Иоанна Васильевича вдобавок ко всему был весьма образован, имел спокойный нрав, успел проявить себя как мудрый правитель и ни разу не был замечен в дурных склонностях, первейшей из которых была кровожадная жестокость. Самое же главное его достоинство и вовсе было неоспоримо – только истинно благословенные Вседержителем могли исцелять смиренной молитвой и прикосновением. На таком фоне все остальные возможные претенденты смотрелись… Собственно, да никак они не смотрелись.
– А-аминь!!!
Завершив свое участие в богослужении положенным числом поклонов и крестных знамений, Дмитрий покинул храм. Отправил свиту заниматься выполнением его поручений и своими делами, мимоходом принял челобитную грамотку у очередного просителя и наконец-то дождался возможности удовлетворить острый приступ собственного любопытства.
– Как звать тебя, отче?
Седовласый монах вынужденно остановился. Огляделся по сторонам, покривил синие старческие губы и нехотя ответил:
– Раб божий Спиридон.
– Возможно, я тебя знаю?
Перегораживающая иноку дорогу стража легко расступилась перед старцем Зосимой, пожелавшим присоединиться к начавшейся беседе.
– То вряд ли.
– А ты меня?
Простой с виду вопрос вызвал у собеседника царевича совершенно неожиданную реакцию.
«Опаска, легкий страх, сожаление о чем-то и нежелание говорить со мной. Гм, что-то я ничего не понял… Блин!»
Экстренно подлечив порядком изношенное сердце монаха, Дмитрий заодно прошелся и по вступившему в пору дряхления организму, после чего решил перевести явно не клеящуюся беседу в легкий допрос. И он время сэкономит, и чересчур нервному монастырскому насельцу меньше тревог достанется!..
– Какого цвета у меня глаза?
Даже и не заметивший спасения свой жизни, Спиридон бросил короткий взгляд из-под кустистых бровей и провалился в синие омуты. Морщины на лице слегка разгладились, плечи чуть-чуть опустились… Покосившись на приближающегося настоятеля Варлаама, наследник тихонечко вздохнул.
– Ты видел меня до сего дня?
Не дожидаясь, пока прозвучит положительный ответ, царевич уточнил:
– Когда в самый первый раз?
Взирая на окружающий мир «стеклянным» взглядом, инок Спиридон равнодушно-ровным голосом ответил:
– Во время присяги тебе Избранной Радой.
Помолчав, шестнадцатилетний государь решил уточнить непонятный момент:
– В каком чине ты тогда пребывал и как тебя звали?
– Священник московского Благовещенского собора протопоп Сильвестр.
В этот раз молчание длилось заметно дольше.
– Что делаешь ты в Кирилловой обители?
– Приняв постриг под именем Спиридона, оставлен на монастырском житии.
Повернувшись к настоятелю, синеглазый Рюрикович весьма выразительно изогнул брови.
– Разве не должно тебе пребывать в Соловецком монастыре? Кто разрешил отъехать из него в Кириллову обитель?
Как оказалось, никто. Потому что опальный протопоп и не собирался ехать на Соловецкие острова, с молчаливого согласия великого государя Иоанна Васильевича тихо доживая свой век в Кирилло-Белозерской обители.
«Понятно. Если бы не бросил лезть в политику, отец бы его в какой-нибудь уральский скит законопатил, но раз сидит и не высовывается…»
– Отче Варлаам, чем он у тебя занимается?
Прежде чем ответить, настоятель задумчиво огладил густую бороду с редкими нитями седины:
– Ныне «Степенную книгу» переписывает. А так в монастырской либерее много сидит, в иконной мастерской помогает.
Внимательно посмотрев на Варлаама, царевич не стал у него интересоваться, почему это он только сейчас увидел этого любителя книг и икон. И так понятно, что инок Спиридон предпочитал не напоминать о себе лишний раз, особенно царю и его наследнику. Уже теряя прежний интерес, Дмитрий на всякий случай уточнил:
– Увидев меня, ты встревожился и испугался. Чего?
– Воздаяния за грехи.
– Какие именно?
– Повинен я в смерти царицы Анастасии и дочки ее Марии…
Онемев, первенец покойной великой княгини замер в легком ступоре. А бывший ближник и духовный наставник царя негромким голосом поведал, как травил царевну и ее мать. Не для того, чтобы они умерли, совсем нет! А для того, чтобы придать своим словам и увещеваниям должную весомость. Ведь одно дело просто стращать молодого правителя божией карой и совсем другое, когда не прислушивающийся к мудрым советам Иоанн Васильевич получает зримое подтверждение своих ошибок и греховности.
– Государь…
Попытавшийся вмешаться в невольную исповедь, настоятель Варлаам наткнулся на взгляд государя-наследника и тут же отступил.
– Говори дальше!..
Первая смерть случилась из-за усердия мамок-нянек, ухаживающих за царской дочкой, – они так бдили, что не было никакой возможности подливать яд мелкими дозами. А когда случай все же представился, то из-за отсутствия должного опыта количество мышьяка оказалось слишком большим для десятимесячной крохи…
«Еще один жадный до власти фанатик!..»
Вторая смерть тоже вышла случайной. Хотя царский наставник Сильвестр и помогающий ему во всем князь Курлятьев-Оболенский уже и приноровились в обращении с отравой, но истощенный частыми родами организм царицы Анастасии попросту не выдержал регулярных «угощений». Свою роль сыграли и болезнь старшего сына, постоянные недомогания и нервное потрясение от большого московского пожара – все это наложилось на действие яда и до срока оборвало жизнь молодой еще женщины.
– Принести все для письма. Быстро!!!
Глаза отчего-то щипало, а грудь ощутимо жгло. Ненависть?.. Нет, всего лишь горечь от нежданной потери и печаль по несбывшемуся.
«У меня могла бы быть старшая сестра».
Два стража черной сотни поднесли ему большую плоскую шкатулку с гладкой крышкой, обтянутой плотным зеленым сукном. Звякнула встроенная чернильница, шелестнул на зимнем ветру веленевый пергамент, а затем по его выглаженной поверхности побежало золотое перо, выводя темно-синюю вязь новой скорописи.
– Теперь ему. Сильвестр, опиши все, что ты…
«Не так».
Передумав держать столь ценного свидетеля на морозе, Дмитрий распорядился отправить его в тепло и создать все условия для подробной письменной исповеди, сам же вернулся в храм преподобного Сергия Радонежского в поисках тишины и одиночества. Увы, но для правителей во все времена эти вещи были редкой роскошью, поэтому всего через полчаса уединение младшего государя Московии было безвозвратно нарушено.
– Что, отче? Скажешь: «Не суди, да не судим будешь»?
Старец Зосима, промолчавший всю «беседу», подошел к юноше и мягким жестом вытер на его лице след от одинокой слезы.
– Бог ему судия, Митрий. И тебе тоже. Не рви себе душу прошлым, живи днем нынешним и грядущим.
Ткнувшись лбом в высушенную временем ладонь, царевич глухо признался:
– Кто бы знал, чего мне стоило удержать батюшку от большой крови! Уговорить его не мстить огульно всем, кого подозревал. Исподволь смягчить его сердце, чтобы не рубил он головы опальным князьям-боярам, только и могущим, что постоянно местничать да склочничать. Отец ведь сразу понял, что матушку отравили!.. Говорил мне, что предают его даже ближники и что опереться толком и не на кого. Все правдой оказалось…
– Государь.
Отстранившись от Зосимы, наследник престола надел маску ледяного высокомерия и только после этого обернулся к сотнику черной стражи. Кинул мимолетный взгляд на свиток в его руках, шевельнул соболиной бровью в немом вопросе: «Читал?» и получил такой же незаметный ответ: «Как можно?! И сам не заглядывал, и за другими проследил!..» Одобрительно качнув головой, младший государь Русского царства принял и развернул порядком исписанный пергамент.
«Полюбопытствуем, что там Сильвестр накарябал. Так. И это не забыл? Хорошо».
Увидев, как руки в шелковых перчатках скручивают телячью кожу в тугой рулончик, сотник тут же снял с пояса тул для царских посланий. Вслед за ним пояс полегчал на бронзовую сургучницу, в чашечке которой незамедлительно устроился кусочек ярко-алого сургуча. Полминуты разогрева на огоньке большой свечи (старец Зосима предпочел это «не заметить»), затем жидкую массу вылили в специальное углубление на футляре и ненадолго прижали холодным золотом большого перстня-печатки, оставив на застывшем сургуче четкий оттиск Феникса.
«Адашева посылать нельзя, батюшка может припомнить грехи его покойного дяди. Скопин-Шуйский тоже не подходит. Бутурлин?»
– Мстиславского ко мне.
Вручив мемуары инока Спиридона появившемуся княжичу, его хмурый господин повелел как можно быстрее доставить великому государю «радосзетную весть».
– Петр Лукич, отряди-ка ты с Федькой десяток воев.
Жилистый боярин прямо не сходя со своего места организовал охрану-сопровождение ближнику молодого государя всего-то парой жестов и дюжиной слов.
– Старицкого ко мне.
Едва заметно кивнув троюродному брату, Дмитрий тихо приказал:
– Поручаю тебе доставить великого изменщика и подлого детоубийцу Спирьку в Москву, дабы мог он держать ответ за деяния свои перед батюшкой и митрополитом Филиппом.
– Государь, позволь спросить? Больно квелый этот монашек…
– Я погрузил его в особый вид сна, поэтому хлопот в пути сей головник не доставит. В себя его приведет Дивеева.
Чуть повысив голос, царственный богомолец опять убавил количество охранников при себе:
– Петр Лукич, отряди с Василием четыре десятка стражи.
Коротко перекрестившись на иконы, молодой правитель вышел из храма прочь, подставив лицо под резкие порывы зимнего ветра. Прикрыл глаза и глубоко вздохнул, ощущая, как поток студеного воздуха походя разметал тяжелые пряди серебряных волос…
– Гонец от великого государя!!!
Ожидая, пока замученный долгой скачкой вестник спешится у поредевшей цепочки охраны, Дмитрий склонился к уху Зосимы:
– У Сильвестра есть сын Анфим.
Старец согласно сомкнул веки.
– Если хочет жить, то пусть бросает все и бежит прочь из царства отца моего.
Проводив взглядом «вспомнившего о неотложных делах» девяностолетнего монастырского насельца, царевич повернулся обратно, заодно почувствовав легкое смятение настоятеля Варлаама, которого явно мучил какой-то вопрос.
«Знаю, что тебя тревожит – не скажется ли произошедшее на моем отношении к Кирилло-Белорской обители?..»
Пошатывающийся от усталости гонец наконец-то завершил свой нелегкий путь. Хрустнула печать с единорогом, затем с легким звуком распался на две половинки тул, и под лучами закатного солнца развернулась грамотка с отеческим посланием. Довольно коротким – Иоанн Васильевич извещал сына-соправителя о том, что по его душу из Литвы прибыло Великое посольство. Не просто так, конечно, а с предложением великокняжеского венца и прилагающегося к нему трона. Посему любящий отец приказывал своему старшенькому как можно быстрее возвращаться в Москву, пока литовская шляхта и магнатерия не устали ждать своего будущего государя.
«Отдохнул, называется!.. Ладно, не будем зажимать праздник для простых людей».
Отдав письмо подручнику Салтыкову и повелев прочитать его вслух, Дмитрий получил в ответ многоголосый рев восторга, в котором почти потерялись энергичные распоряжения настоятеля Варлаама об организации благодарственной службы в Успенском соборе.
«Вот я тебе сейчас твою радость-то подпорчу!..»
– Поистине святое место – Кириллов монастырь. Только в нем мне могла открыться простая и в то же время сложная для понимания истина, что священники суть обычные люди и такоже, как остальные, обуреваемы страстями. Архиепископ Пимен невиновных людей на правеж и казнь отправлял да батюшку моего постоянно обманывал. Протопоп Сильвестр ради власти убивал и опять же обманывал… И ведь им в делах их неправедных и обеты священства не помешали, и заповеди не остановили. Что скажешь, Варлаам?

Глава 10

– Несут! Регалии несут!..
В первый майский день года семь тысяч семьдесят восьмого от Сотворения мира улицы Вильны были переполнены празднично разодетой шляхтой, горожанами и даже крестьянами. Кто только не прибыл в стольный град Великого княжества Литовского, Русского и Жмудского! Комнаты в постоялых дворах и трактирах брались чуть ли не штурмом, дворцы магнатерии были переполнены родовитыми гостями… А уж какое столпотворение было в храме Пресвятой Троицы!
– А кто это с Гедиминовой шапкой шествует? Кто таков?
– То духовник Димитрия Иоанновича. А позади него…
– Тиш-ше!..
Стены церкви, где Великое княжество обретало нового государя (а заодно и новую династию на троне), задрапировали благородным пурпуром и бело-золотыми полотнищами. Застелили красным подход к царским вратам алтаря, установили два вызолоченных стульца – для великого князя и митрополита. Расстелили от стульев и до алтаря дорожку из бархата и камки, означая путь, по которому пойдет молодой правитель. Пышно украсили аналой, на который поставили золотой поднос с инсигниями – великокняжеским венцом, мечом, крестом и скипетром.
– Идут! Ведут!!!
Заволновалось людское море, зашумело многоголосьем и умолкло в почтении, наблюдая величественную процессию, направляющуюся в храм. Впереди всех шел отец Мелетий, окропляя святой водой путь своего духовного сына; за ним шествовал сам будущий великий князь, подпираемый сзади Василием Старицким, как своим ближайшим родственником; ну а за ними следовали и остальные участники предстоящей церемонии, тщательно соблюдающие свои места согласно знатности и родовитости.
– Государю Димитрию Иоанновичу многие лета!..
Трижды провозгласив чествование, поддержанное хоровым пением, диакон уступил место митрополиту киевскому, галицкому и всея Руси Ионе. Благословение, затем общий молебен… Архипастырь литовский вел службу очень прочувствованно, да и сам был весьма воодушевлен, в отличие от остального клира, озабоченного скорыми переменами. При Ягеллонах епископы западнорусской православной церкви имели определенную самостоятельность, их глава поставлялся в сан константинопольскими патриархами и соперничал с митрополитом московским за право добавлять к своему титулу сакральную приставку «и всея Руси». При московских же Рюриковичах сохранение прежней независимости было под большим сомнением. Н-да!.. Одно только утешало литовских иерархов – положение католиков и протестантов было еще хуже. Особенно если вспомнить все слухи о набожности царевича Димитрия и дарованной ему благодати целения. Все же что ни говори, а епископы тоже люди и смотреть на суету папежников и тщетность их усилий им было приятно.
– Пресекновением рода прежних великих князей Литовских, яко же ради сохранения мира и единства, был избран достойнейший из достойных, именем…
Усевшись после молебна на стульцы, первенец царя московского и киевский митрополит по очереди начали говорить – в полной тишине и внимании. Для начала владыко Иона на всякий случай разъяснил присутствующим, зачем они все здесь собрались. Затем его собеседник милостиво согласился занять опустевший трон и принять «на рамена свои» все тяготы правления, после чего архипастырь и подвел итог их неспешной беседе путем провозглашения шестнадцатилетнего юноши новым Великим князем Литовским, Русским и Жмудским.
– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!!!
После обряда миропомазания по храму прокатилась слабая, но вместе с тем прекрасно ощущаемая волна благодати. С каждой регалией, возлагаемой на сереброволосого правителя, такие волны становились все сильнее и продолжительнее, пока все присутствующие не впали в молитвенный экстаз. Часть родовитых преклонили колени, знатные литвинки не удержали слез, а давление благодати Господней все нарастало, несло уже не только блаженство, но и боль. После принятия меча из рук великого маршалка все разом прекратилось, оставив после себя странное сожаление и непонятную тоску… Ненадолго. Стоило владыке Ионе отвести великого князя к тумбообразному резному трону, накрытому парчой, усадить в него и подать скипетр, как всех присутствующих придавило еще сильнее. Точнее сказать, почти всех: боярыня Дубцова Евдокия Фоминишна, жена сотника черной стражи и по совместительству личная челядинка синеглазого властителя, никакого давления не ощущала. Касания ласкового ветерка, и не более того, ну разве что в последний раз ощутимо потеплел массивный рубиновый браслет на ее тонком запястье.
– Возрадуемся же, и возблагодарим…
Надо сказать, что хотя статная красавица и разделяла окутавший всех и каждого благоговейный восторг, вместе с тем она умудрялась размышлять и на иные темы. Например, успела сравнить канон венчания на великокняжеский престол в Троицком храме с тем, который проводили при миропомазании ее соколика в младшие соправители Русского царства, чисто по-женски решив, что в московском Успенском соборе все было красивее и торжественнее. Еще Авдотья мимоходом вздохнула о тех заботах, что свалились на нее в связи с переездом из уютных теремных покоев Кремля в холодные палаты Большого дворца Великих князей Литовских. Вот уж правду говорят, что один переезд равен двум пожарам!.. Старая дворцовая челядь, прислуживающая еще Сигизмунду Августу и его властной матушке королеве Боне, по большей части осталась на своих местах, полностью сменили только поваров, ключников и стражу…
– Многие лета государю Димитрию Иоанновичу!!!
Встрепенувшись, боярыня обнаружила, что умудрилась прослушать не только окончание церемонии, но и приглашение великого князя всем присутствующим пожаловать на пир в честь его «возвышения мечом». Демонстративно поправив пояс с увесистым клинком, государь московский и литовский двинулся вперед, а за его плечами, укрытыми алым плащом, словно сама собой сформировалась свита. Первым вышагивал канцлер литовский Николай Радзивилл по прозвищу Рыжий, буквально на полшага опередив удельного князя Старицкого и подканцлера Остафия Воловича. Сразу за этой троицей следовал великий гетман и маршалок Григорий Ходкевич в компании еще одного Николая Радзивилла – маршалка надворного, имевшего весьма трогательное прозвище Сиротка. Дышал в затылок пухлощекому тридцатилетнему сироте казначей и писарь литовский Николай Нарушевич; потянулись длинной вереницей маршалки, воеводы и каштеляны; стронулись со своих мест титулованные князья и знатная шляхта… Меж тем увенчанный шапкой Гедимина государь вышел на крыльцо храма и явил свой светлый лик простому народу, поделившись со всеми толикой своей благодати. И была эта самая толика так щедра и велика, что стоящие рядом с ним государственные мужи невольно зашатались, на пару мгновений остекленев глазами.
– Многие лета!..
Отдельные выкрики и славословия быстро слились в громкий рев, в котором слышались как радость от обретения законного правителя, так и предвкушение скорых коронационных торжеств. Религиозный экстаз от прикосновения к чему-то, для чего у людей просто не было слов; надежды на лучшую жизнь; искреннее восхищение красотой нового Великого князя Литовского и многое, многое иное!..
– Матушка-боярыня, возок ждет.
Не удостоив свою раскрасневшуюся от обилия впечатлений служанку Манефу даже и мимолетного взгляда, мужняя жена Авдотья развернулась лицом к храму. Трижды перекрестилась и беззвучно зашептала коротенькую молитву, прося у Богородицы заступничества и здоровья. В первую голову – ее соколику Митеньке, взвалившему на себя неподъемное дело примирения и объединения двух некогда враждующих держав. А во вторую – Богом данному супругу Петру Лукичу, венчание с которым сделало ее счастливой настолько, что…
– Кхе-кха. Матушка-боярыня?..
В один момент растеряв все свое хорошее настроение, боярыня едва не свершила грех сквернословия прямо на храмовой паперти, удержавшись в самый последний момент.
– Веди.
Беспрестанно напоминая самой себе о христианском смирении и всепрощении, Евдокия Фоминишна глубоко вздохнула и медленно выдохнула. После чего и проследовала в царский возок, отгораживаясь от радостных горожан широкими спинами черной стражи, приставленной к ней повелением государя Димитрия Иоанновича. Не то чтобы ей грозило что-то конкретное, потому как в придворных раскладах она была фигурой мелкой, если даже не сказать ничтожной. В делах правления абсолютно ничего не решала, местом близ трона наделить не могла… С другой же стороны – личная служанка великого князя, имеющая к нему доступ в любое время ночи и дня. Имеющая возможность передать любую челобитную в обход могущественных недоброжелателей или рассказать своему господину интересную сплетню. Или замолвить доброе словечко за попавшего в опалу родовитого. Да мало ли? Но даже при таких раскладах охрана была бы лишней, если бы не красота боярыни Дубцовой. Привлекающая к ней жадные мужские и завистливые женские взгляды, она уже послужила причиной нескольких «недоразумений», закончившихся, слава богу, вполне благополучно. Но не понаслышке зная злопамятный и мстительный нрав своего господина, Авдотья подозревала, что наказание просто отложено. В московском Теремном дворце тоже случалось нечто подобное, и глупые сплетницы вскоре лысели и напрочь теряли голос, а излишне любвеобильные придворные начинали мучиться расстройством желудка и кишечника. Какая уж тут похоть, когда от нужника и на дюжину шагов не отойти?..
– Долгие лета великому князю!!!
Невольно вздрогнув от раздавшегося совсем рядом вопля, боярыня откинулась на спинку сиденья, отгораживаясь от чужих взглядов темным бархатом занавески, и пока возок пробирался сквозь людское море в Нижний замок, ей вдруг вспомнился муж. После их венчания и скромной свадьбы только и дали новобрачным провести вместе медовый месяц, а как закончился он, так закрутили шального от счастья супруга важные дела. Первейшим из них стало исполнение воли самого́ великого государя Иоанна Васильевича, пожелавшего впятеро увеличить число постельничих сторожей в черных кафтанах. Доверие великое, да и честь немалая!.. Оправдывая которую, боярин Дубцов приходил домой глубоко заполночь, а уходил еще до рассвета. Исхудал, на челе появилась новая морщинка… Это ведь наверх забраться сложно, а упасть вниз всегда легко. Многие, ой многие хотели занять его место!.. Однако же ничего, с божьей помощью ее Петруша справился, представив на царский смотр пять сотен воев в черненых доспехах. Отборнейших рубак, многократно проверенных в бою и мирной жизни, умелых с любым оружием и без него, лучших из лучших! Вдобавок ставших еще и многократно опаснее: составные кирасы из доброй стали уверенно держали граненую бронебойную стрелу и свинцовую пулю с десятка шагов, а подобраться к кирасиру поближе мешали его длинная пика и четверка седельных пистолей. Однако в жизни случается всякое… Поэтому тем, кто все же смог пробиться для схватки накоротке, было приуготовлено знакомство с тяжелым палашом. Ну или увесистой саблей, на конечный результат это все равно никак не влияло.
Вид у черной стражи получился настолько внушительным и грозным, что вскоре по прибытии в стольный город Литвы к боярину Дубцову обратились сразу три десятка обедневших панцирных бояр на предмет того, чтобы служить под его началом. Постепенно число таких охотников перевалило за две сотни, и все шло к тому, что Петр Лукич вскоре возвысится до тысяцкого – вот только для Авдотьи это означало лишь то, что ее милый опять будет пропадать на службе! Вздохнув и прогнав прочь мысли об одиноких ночах в холодной постели, она внезапно порозовела. На губах расцвела нежная улыбка, забилось часто-часто сердечко и словно сами по себе пришли на память те ласково-бесстыдные слова, что Петруша шептал ей на супружеском ложе. Его смелые руки, и…
– Матушка-боярыня, прибыли.
Злость на Манефу, прервавшую сладостные мечтания, была так велика, что боярыня едва не вцепилась ей коготками в лицо.
– Ты!..
Издав неясный горловой звук, Евдокия Фоминишна с явственным усилием остановилась.
– Прочь с глаз моих!..
Сжав руки в кулачки и пообещав самой себе обязательно заменить негодную служанку, женщина перекрестилась и забормотала быструю молитву – ей определенно стоило укрыться в тишине и спокойствии личных покоев Митеньки. Подальше от досаждающей дворни, суеты и раздражающего шума коронационных торжеств, буквально заполонившего весь Нижний замок. Да, определенно так! Шагая по внутренним дворцовым переходам, боярыня Дубцова успокаивалась, а заодно вспоминала, как знакомилась с Большим дворцом три месяца назад. При короле Августе Сигизмунде Втором родовое гнездо Великих князей Литовских было украшено богатой коллекцией картин и гобеленов, дорогим оружием и охотничьими трофеями, изысканной мебелью итальянских и испанских мастеров… Увы, но времена безвластия не самым лучшим образом сказались на внутренней обстановке дворца. Разумеется, нельзя было сказать, что все растащили и разворовали – конечно же нет! Верховная Рада строго следила за дворней и друг за другом, не допуская подобного непотребства. Но все же некоторая толика особо ценных гобеленов, богато изукрашенного оружия и рукописных жемчужин великокняжеской либереи нашла себе новых хозяев. Из числа тех, кто в этой самой Раде и заседал.
– Ох, ну наконец-то…
Когда Авдотья добралась до личных покоев великого князя, то первым же делом избавилась от своих сафьяновых полусапожек – новых, красивых, очень дорогих и вместе с тем уж-жасно жарких! Распахнула створки небольшого окна, немного походила по отдающему приятным легким холодком полу, мимоходом глянув на великокняжеское ложе – места на коем только-только и хватало, чтобы умоститься ее соколику и его рыжей наложнице. Ну, может, и еще бы одна-две девицы поместились, но это уже получился бы сущий разврат… Отчего-то вспомнив плотное и местами очень твердое тело супруга, Авдотья порозовела и смущенно фыркнула.
– Да что это сегодня со мной?..
Сотворив краткую молитву, статная красавица раздраженно потерла виски, после чего решила поискать спокойствия и равновесия духа в привычном и давно уже любимом занятии. То есть неспешном чтении печатных и рукописных книг. Надо сказать, что у боярыни Дубцовой даже в этом сомнительном (особенно с церковной точки зрения) занятии были свои предпочтения: больше всего ей нравилось впитывать в себя одинаково-ровные строчки отпечатанной на белой «царской» бумаге новой скорописи, попутно разглядывая искусные рисунки-иллюстрации. На втором месте были рукописные сказки посольских дьячков о странах заморских, ну или купцов – об их торговых путешествиях. На третьем давно и прочно укоренились переводы разных чужеземных книг, коими в учебных (или личных) целях занимались младшие дети в царской семье. Царевич Иоанн, к примеру, увлекался вроде бы скучными для любой женщины трактатами о военных искусствах, в которые нередко входили и жизнеописания великих полководцев и завоевателей. Александр Македонский, разгромивший громадную империю персов; Ганнибал Карфагенский, едва не поставивший на колени гордый Рим; правитель гуннов Атилла, всего за двадцать лет огнем и мечом создавший державу, простирающуюся от Рейна до Волги; султан Мехмед Второй, взявший на копье Константинополь и переименовавший столицу православия в басурманский Истамбул… Их деяния удивляли и ужасали в равной мере.
В отличие от среднего брата, младший царевич Федор к делам воинским был почти равнодушен, зато неподдельно интересовался каменным зодчеством и златокузнечным делом. Его переводы были по большей части скучны и непонятны, но вот рисунки на полях и свободных страницах поневоле приковывали внимание. Наброски настенных росписей и женских украшений; намеченные тонкими линиями очертания дворцов и крепостей; парсуны всех, кто только вспоминался или просто попадался на глаза… Кстати, царевна Евдокия тоже рисовала (хотя до брата ей, конечно, было далеко). С детства увлекавшаяся сказками и чужеземными былинами вроде «Сказания о короле Артуре» и «Песни о рыцаре Тристане и королеве Изольде», к своим четырнадцати годам царственная дева совершенно утратила к ним прежний интерес, безмерно опечалив всех верховых челядинок Теремного дворца, лишенных новых историй. Взамен царевна полюбила книги о травничестве, трактаты о лекарском деле и особые рукописи старшего брата, украшенные его личной тугрой. Несколько раз верная служанка государя-наследника с милостивого дозволения своего господина пробовала прочитать «Курс физики» и «Химию», но… Вроде и были писаны те фолианты привычной кириллицей, да только ей на дюжину слов хорошо если одно чуть-чуть да понятное попадалось!..
Отринув тягучие мысли, замужняя боярыня подошла к большому ростовому зеркалу. Пытливо вгляделась в отражение, затем довольно улыбнулась, потянувшись, словно большая кошка.
– Хороша…
Бросив последний взгляд на ровную зеркальную гладь, родовитая красавица направилась в дальний угол Опочивальни. Тот самый, где цветастый ворс хорасанского ковра попирали точеными ножками изящный стол и стулец, попирали, одновременно скрывая за собой угрюмую глыбу массивного стального хранилища.
Р-бум!!!
Однако стоило боярыне сделать несколько шагов, как сквозь раскрытое окно ей в спину грянул грозный хор множества орудий, возвестивших наступление новой эпохи в жизни Великого княжества Литовского.
– Ох ты ж, господи!..
Вздрогнув от неожиданности, Авдотья опасливо перекрестилась. Впрочем, надолго ее это не заняло и даже не отвлекло. Ступни утонули в теплом ворсе ковра, плотная ткань одеяний безуспешно попыталась зацепиться за подлокотник небольшого стульца, а затем тонкие длинные пальчики придавили верх стопки рыхловатой писчей бумаги. Одной из полудюжины таких стопок, если быть точнее.
«Записки дьяка Посольского приказа Ондрия Совина о его плавании в землю Англицкую»…
Поворошив остальные страницы и убедившись, что они заполнены исключительно старой скорописью, боярыня Дубцова страдальчески поморщилась. Буквицы начертаны вкривь и вкось, налезают друг на друга словно пьяные, полно клякс и непонятных сокращений!.. Выдернув несколько листов из середины и безуспешно попытавшись разобрать хоть что-то, опытная читательница вскоре сдалась, перенеся свое внимание на другую стопку приличной высоты и пухлости. И вновь неудача! Досадливо поджав коралловые губки, личная служанка государя Московского и Великого князя Литовского все же решила прочитать хотя бы название неведомой ей книги.
«Il Catalogo di tutte… le principale et più… honorate cortigiane di Venezia»…
Задумавшись, белокожая красавица неуверенно сложила чужеземные слова в понятную речь:
«Перечень всех основных и наиболее уважаемых куртизанок Венеции».
Озадаченно похлопав глазами (кто такие куртизанки, и за что они уважаемы?), Авдотья на чистом упрямстве продолжила продираться сквозь итальянское письмо. И всего через каких-то десять минут поняла, что видит перед собой настоящее чудо!.. Явленное в виде стихотворных и философских трудов неизвестных ей девиц благородного происхождения, неких Туллии д’Арагон и Вероники Франко. Немало удивившись такому открытию и печально повздыхав (наверняка ведь вирши о любви писаны!), ценительница итальянской и испанской поэзии бережно вернула на место ставшие вдруг удивительно притягательными листки.
«История и причины Великого раскола христианской церкви»…
Опасливо поглядев на Митину рукопись (вдобавок ко всему еще и отмеченную его личной тугрой), боярыня обратила свой взгляд на последнюю стопку.
– О-оо! «Четвертые приключения Ивана-морехода: путешествие за семь морей»!..
Вспыхнув румянцем радости и предвкушающей надежды, она немедля завладела сим сокровищем.
Р-бум!!!
Не обращая внимания на очередной пушечный залп (уже второй из запланированных десяти), Авдотья расположилась в стульце поудобнее и погрузилась в сказочный мир. Причем так глубоко и надолго, что только робкий стук в дверь Опочивальни заставил ее вынырнуть обратно. С горестным вздохом отложив недочитанную (и что гораздо хуже – еще и недописанную) сказку, боярыня вложила все свое раздражение в короткое и очень сухое разрешение войти.
– Манефа?! Да как ты посмела…
Сжавшись и всем своим видом отображая полную покорность судьбе, опальная служанка осмелилась напомнить госпоже о времени. Та, в свою очередь, глянула за окно в вечерние сумерки, коротко охнула и вскочила на ноги, тут же даровав челядинке свою милость, а вместе с ней и полное прощение.
– Все ли приуготовили?
– Как есть все, матушка-боярыня.
Вылетев живым вихрем в смежные покои (и совершенно позабыв про снятые полусапожки), босоногая красавица тут же принялась все торопливо проверять:
– Не сильно ли горяча вода?
Сунув ладонь в громадную дубовую лохань, боярыня Евдокия Фоминишна лично убедилась – водичка в самый раз. Вылила в нее поочередно содержимое трех скляниц и размешала (отчего по мыльне потек легкий аромат луговых трав), затем оценила мягкость рушников и чистоту льняных простынок, и… И все, больше ничего не успела – в покои быстро просочился взбудораженный чем-то супруг. Махнул повелительно ближней дворне, чтобы немедля убиралась прочь, мимоходом заглянул в Опочивальню и – взял благоверную в плен своих объятий.
– Люблю тебя, люблю больше жизни…
Запечатав удивленные уста длинным и на диво нежным поцелуем, напоследок Петр Лукич чувствительно тиснул любимую жену ниже пояса и вышел прочь, всего за несколько мгновений до прихода смертельно уставшего великого князя. Живое серебро его волос выцвело едва ли не в седину, лицо заметно осунулось и побледнело, и лишь сапфиры глаз светились каким-то мрачным удовлетворением.
– Господин мой!
Всплеснув руками и моментально позабыв о муже с его неприличными нежностями, Авдотья закружилась вокруг своего соколика, помогая ему избавиться от коронационных одеяний, тяжеленных и почти негнущихся из-за обильного золотого шитья и частой россыпи драгоценных камней. Затем едва ли не бегом метнулась в Опочивальню за небольшой шкатулкой, чьи внутренности были оклеены толстыми пластинами янтаря и хранили в себе исключительно опасный предмет – рубиновые четки государя Димитрия Иоанновича.
– Прими, господин мой.
Донельзя уставший властитель, кое-как забравшийся в исходящую травянистым парком воду, нехотя приоткрыл веки.
Бульк!..
Вывалившись из янтарного нутра шкатулки, багряно-темные бусины чуть плеснули брызгами и без малейшего промедления осели на подставленной ладони. Минута, другая и как-то незаметно ушли тени под глазами, а на бледные, еще не знавшие касания бритвенного лезвия щеки вернулся легкий румянец. Да и длинные пряди волос вроде бы стали чуть-чуть отдавать живым серебром…
– Ф-фух!..
Фыркнув от попавшей на нос воды, государь всея Литвы довольно бодро сел в лохани. Зевнул, небрежно выкинул кроваво-красные четки на стоящую неподалеку лавку и оглушил свою челядинку всего одной короткой фразой:
– Ты непраздна.
Бултых!..
С интересом проследив за шлепнувшейся в воду скляницей с жидким мылом (к счастью, закрытой), юноша уточнил:
– Две седмицы; кто народится, пока не вижу.
Стянув с десницы крупный перстень-печатку с Фениксом, семнадцатилетний Рюрикович отправил его вслед за четками, невольно заплескав брызгами пол.
– Отныне тебе запрещено пробовать мою еду, а также касаться моих одеяний и постели голыми руками. Вскоре ко мне прибудет Домна. Ненадолго. Ты уедешь с ней.
– Я… Господин мой, но кто же досмотрит тебя, кто обиходит? Быть может, мне все же?..
Подтянув склянку поближе, хозяин Большого дворца достал ее из воды и поставил на бортик дубовой купели, не вслушиваясь в слабые женские протесты:
– Нет. Вместо тебя будет Хорошава.
Запнувшись, разом обрадованная и растерянная боярыня (понятно теперь, отчего это у нее так скакало настроение!) все же собралась с силами для новых возражений – вот только озвучить их толком и не успела, вновь получив категорический отказ.
– Но как же?..
Забрав из ослабевших женских рук большой пучок липового мочала, Димитрий Иоаннович слабо улыбнулся в ответ на откровенно жалобные интонации в ее голосе и мягко пояснил:
– Слишком долго ты была близ меня, чтобы это не сказалось. Посему никаких волнений, никакого риска, постоянный присмотр Домны Дивеевой и если Господь будет милостив, то ты родишь будущую целительницу. Или даже целителя!
Вновь улыбнувшись, царственный юноша откинулся на бортик лохани, медленно сполз в воду (пусть и слегка остывшую, но по-прежнему приятно-горячую) и тихо выдохнул:
– И будет это хорош-шо!!!

Только-только отошел стольный город Вильна от коронационных торжеств, едва лишь навел порядок на улицах – как молодой правитель пожелал держать совет с лучшими людьми земли Литовской. Поскакали в воеводства и староства великокняжеские гонцы, призывая шляхту избрать из своих рядов поветовых депутатов на Вальный сейм; вновь родовитые хозяева вернулись в городские усадьбы и дворцы; трактирщики и содержатели постоялых дворов стали лихорадочно пополнять ледники свежей убоиной и копченостями, а подвалы бочками с пивом и вином…
– Государь.
Нехотя оторвавшись от шахматного сражения с княжичем Мстиславским, великий князь обратил внимание на досадную помеху в виде собственного секретаря.
– Пора, государь.
Когда месяц назад староста владимирский и маршалок земли волынской получил указ-повеление прибыть в Большой дворец, его разом одолели сомнения пополам с легкой опаской – он попросту не знал, чего ему ожидать. С одной стороны, знатный литвин питал определенные надежды: ведь князья Острожские были известны именно своим неотступным покровительством православной вере, а государь-наследник Димитрий со своих отроческих лет укреплял ее одним лишь своим существованием. Те же поистине чудесные исцеления простым наложением дланей приводили простонародье в подлинный экстаз, причем как в Русском царстве, так и в Великом княжестве Литовском. А иным родовитым приметный облик среброволосого целителя и его способности напоминали кое-какие сказания о Меровингах, ввергая излишне начитанных бояр и шляхтичей в нешуточное замешательство. Опять же, частые всенощные молитвенные бдения молодого Рюриковича, после которых в храмах становилось словно бы светлее и ощутимо легче на душе…
– Докончим позже, государь?
Оглядев черные и белые фигуры, застывшие в позиции неустойчивого равновесия, венценосный игрок с легким вздохом согласился:
– Пожалуй.
С другой же стороны, когда решалось, правителя какой династии пригласить на опустевший трон, глава рода Острожских предпочел занять выжидательную позицию. Вера-то у северо-восточных соседей православная, да и претендент наделен множеством самых разных достоинств, вот только батюшка его, Иоанн Васильевич… М-да. Князей-бояр своих потихонечку утесняет; благодаря богатствам Камня Уральского войско свое, лично царское, беспрерывно растит числом и умением; к доносчикам, что на людей благородной крови клевету подлую возводят, благосклонно прислушивается. Так вот голос за его первенца отдашь, станет тот законным правителем, а затем возьмет, да в державе своей отцовские порядки учинить вздумает. Как тогда быть, а?! Это раньше два великих княжества наравне стояли, города с селами друг у друга что ни год выхватывали, только прошли уже те времена. Нынче Москва осильнела без меры: вверх что сокол быстрокрылый пошла!.. В особенности после того, как начала новые засечные черты ставить и старые дальше тянуть, высвобождая от службы неустанной полки порубежные. Не так давно под стены Полоцка припожаловало войско, в котором одной только поместной конницы сорок тысяч было и вдвое больше осталось стеречь границы Дикого Поля. С тех пор минуло семь лет… Для Литвы они начались с морового поветрия и прошли в беспрестанных набегах степняков, шляхетской междоусобице и усилившихся распрях магнатских родов. Вдобавок случилось пресечение династии Ягеллонов, отмеченное волнениями среди козачества и дополненное угрозой большого набега со стороны хана крымского Девлета Герая. А что же у соседей?
– Государевы одеяния!..
У соседей тоже не все было гладко и хорошо, но все же Бледного всадника они к себе не пустили. Крымчаков и ногаев гоняли и били нещадно, неурожайные года преодолели почти без потерь, границы Дикого Поля потихоньку сдвигали и главное!.. в мирные годы умножилось число поместной конницы из детей боярских и их боевых холопов, подросло новое поколение дворян и служилых бояр, оперились вторые-третьи сыновья родовитых и титулованных вотчинников. Все как один желающие воинской славы и большой добычи, мечтающие об испомещении в теплых краях – и конечно же полоне, который они посадят крестьянствовать на СВОЕЙ земле.
– Государевы инсигнии!..
Отступив в сторонку, князь Константин дождался, пока поверх жупана из жемчужно-белого атласа уляжется багряный шелк великокняжеского корзна. Правую руку властителя отяжелил золотой жезл-скипетр, левую украшенное небольшим крестом яблоко державы, после чего юный двенадцатилетний подстолий и княжич Александр Вишневецкий поднес обожаемому (по глазам было видно) повелителю большую подушку с шапкой Гедимина.
– Ну что же, с богом.
Промедлив с тем, чтобы перестать разглядывать великого князя (просто-таки неприлично красивого для мужчины!), глава рода Острожских замер, будучи не в силах отвести взгляда от глубоких синих омутов. Месяц назад, услышав предложение занять должность великокняжеского секретаря, он точно так замешкался, чересчур долго собираясь с мыслями для быстрого ответа… Разумеется, строго положительного. Такие возможности!
– Князь?..
Сморгнув, мужчина склонил голову и поспешил освободить путь, так и не заметив легкой усмешки на губах своего государя.
«Воистину, нет ничего нового под этим небом! Весь нейтралитет Острожских разом кончился, стоило только приблизить их к трону и наделить хоть и небольшой, но властью. Схожий подход сработал и в отношении Вишневецких. Радзивиллам, Сапегам, Кишкам и всем связанным с ними магнатским фамилиям пока хватает моего как бы неявного интереса к их дочкам и племянницам, знатные рода вроде Воловичей и Ходкевичей я устраиваю и такой, какой есть, как и мелкопоместную православную шляхту в целом. Католики затаились и выжидают, протестанты, наоборот, воодушевились. Интересно, с чего бы это? Православные иерархи потирают руки, сладострастно представляя, как они при моей поддержке будут давить коллег из Римской курии… Словом, старина Макиавелли был абсолютно прав, советуя «разделять и властвовать».
Пока Великий князь Литовский шел по красной дорожке к своему трону с высокой спинкой, придворные чины успели огласить все титулы и славословия, заглушая громкими голосами сдавленный гул поветовых депутатов. А также примкнувших к ним зевак благородного сословия, коим, согласно стародавней традиции, никто не мог запретить быть зрителями и молчаливыми участниками Вального сейма. Усевшись на довольно-таки неудобный стул из резного дерева и сделав мысленную пометку обязательно дооборудовать рабочее место мягкой обивкой спинки и сиденья, Дмитрий обозрел благородное собрание.
«Да уж!..»
Учитывая важность и, можно даже сказать, эпохальность происходящего события, шляхта и магнатерия нарядилась в самые лучшие свои одеяния. Шелк, искусная вышивка, благородный атлас и парча, массивные золотые цепи и перстни, блистающие драгоценными камнями пояса и ножны оружия… И все бы хорошо, если бы не сомнительные сочетания цветов (вроде ярко-желтого жупана, малиновых штанов и сапог из зеленого сафьяна), от которых слегка рябило в глазах, и переизбытка пышных страусиных и павлиньих перьев, приколотых к меховым шапкам.
«Не попугаи, но уже близко».
Вздохнув и дополнительно пригасив чувствительность к эмоциям, среди которых преобладали легкое недоверие и решительная надежда, Дмитрий целенаправленно осмотрел шляхетскую толпу, выискивая в ней белые пятна небольших прямоугольников. Так сказать, новое слово в деле проведения сеймов – тоненькая печатная книга, в которой крупными буквицами и на простом и понятном русском языке (чай, не в Риме живем, чтобы на латыни печатать, и не в Польше, да?) были изложены все вопросы, послужившие причиной созыва Вального сейма. Ох и порадовались сюрпризу депутаты! В особенности те, кто успел не только обсудить самое животрепещущее и наболевшее с единомышленниками, но и провести пару-тройку «политических дискуссий» на саблях и кулаках со своими оппонентами.
«Ну что, пора начинать представление?»
– В день первый месяца июня, года от Сотворения мира семь тысяч семьдесят восьмого – да начнется Вальный сейм!..
Выждав пару мгновений в полной тишине, великий князь переложил державу и скипетр на специальный поставец рядом с троном. Затем взял поднесенную одним из маршалков книжицу и… не открывая, положил ее себе на колени.
– Здесь и сейчас собрались наилучшие и наизнатнейшие мужи, умудренные годами и опытом.
Сделав паузу для того, чтобы «умудренные» получше прониклись чувством собственной значимости, Дмитрий продолжил:
– Посему, пользуясь представившимся случаем и возможностью, я желаю задать высокому собранию два вопроса, с тем чтобы ответы на них стали для меня звездой путеводной в расправе дел судебных и государственных.
Отслеживая и подмечая среди участников сейма тех, кто заранее начал фонтанировать отрицательными эмоциями, правитель усмехнулся. В мыслях, разумеется, чтобы не спугнуть своих дорогих верноподданных.
«Ничего не поняли, но насторожились. Хм, все равно вам это не поможет!»
– Первый вопрос: можно ли признать закон, коий повсеместно нарушают и не исполняют, ничтожным?
Растерянные, задумчивые и даже гневные взгляды, а также целая волна гулких шепотков – вот что воцарилось на Великом сейме. Впрочем, ненадолго: епископ виленский Валериан Протасевич, как самый подозрительный ко всем великокняжеским интересам и словам, почти сразу поспешил уточнить, какой именно закон не устраивает его величество?
«Интриган доморощенный. И правителя лизнул этак мимоходом, и Великое княжество уравнял в статусе с королевством. Ну-ну…»
– Сие неважно. Однако же позволю напомнить всем слова Спасителя нашего Иисуса Христа: «Да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого».
Желающих устроить диспут на религиозную тему не нашлось (хотя некоторым этого очень-очень хотелось), поэтому через непродолжительное время сейм выдавил-таки из себя однозначно положительный ответ.
– Второй вопрос. Ежели владелец земли отписал часть вотчины своей в дар подручнику, поставив условием владения земли верную службу до скончания времен. А потомки подручника клятву ту ломают и службишку с усердием не исполняют. Можно ли считать дарственную ничтожной?
От такого вопроса сейм моментально взбурлил, ибо тема была очень щепетильная и можно даже сказать – болезненная. Некогда великие князья щедрой рукой раздавали соратникам земли и городки в кормление, но со временем владение землей стало наследственным, иные обязанности позабылись, другие сняли сами литовские государи…
– Решением Пан-Рады!..
Наиболее заинтересованными в положительном ответе выглядели магнаты и землевладельцы средней руки – по ним, чем возиться с потихоньку беднеющими мелкими наследственными помещиками, проще было тех выпнуть прочь. А на освободившихся землях устроить фольварк!..
– Никак не можно!!!
К сожалению, с такой магнатской позицией были абсолютно не согласны три четверти поветовых избранников и половина зевак благородного сословия, старавшихся посильно разделить с депутатами тяжесть разрешения государственных дел.
– Можно!!!
Третья группа, самая молчаливая и спокойная, состояла из двух католических епископов и одного православного митрополита, независимо друг от друга решивших занять выжидательную позицию.
– Только по приговору сеймиков!
– Большинством голосов шляхты!..
– Решением поветового земского суда!
Пока депутаты и радные паны вымучивали из себя второй положительный ответ, лихорадочно выискивая (и успешно находя) второе-третье дно у простого с виду вопроса, молодой государь спокойно их разглядывал – без особой спешки сортируя родовитых по степени их полезности и применимости в своих планах.
– Ответ Вального сейма на государев вопрос: да!
Надо сказать, что к занятию нынешнего своего трона Дмитрий готовился сильно загодя. Еще был жив и вполне себе здоров последний Ягеллон, а юный Рюрикович уже интересовался своими будущими подданными. Кто из магнатерии и богатой шляхты Литвы враждует или союзничает и к какому из государств-соседей тяготеет – к русской ли Москве, к польскому ли Кракову? Какую веру исповедует, сколько воинов может выставить, какой примерный годовой доход получает со своих владений?.. Конечно, сразу на все эти вопросы никто ответить не смог. Однако капли воды самый крепкий камень точат – вот и нужные сведения потихонечку накапливались и оседали на полках царевичева Кабинета, превращаясь затем в большие «простыни» связанных друг с другом схем, таблиц и длинных списков. Источников было много: внимательные к мелочам и недомолвкам дьяки Посольского приказа; неприметные отцовы соглядатаи и прознатчики; вежливый и неизменно улыбчивый глава Сыскного приказа боярин Скуратов-Бельский; торговые гости и купцы гостиной сотни Русского царства. Воеводы порубежных крепостей и городов, государев стряпчий Спиридон из рода детей боярских Колычевых, и даже церковь и та внесла свою скромную лепту…
– Благодарю высокое собрание.
Положив правую ладонь на книжицу, но по-прежнему ее не открывая, Дмитрий по памяти огласил первый из запланированных к обсуждению и разрешению вопросов:
– В связи с отменой Сигизмундом Августом Ягеллоном иных положений Городельской унии и дарованным им же Виленским привилеем, а такоже на основании Статута государства нашего, надлежит ныне вернуть в прежнее состояние и прежнему владельцу православные монастыри, храмы и приходы.
Дмитрию было забавно наблюдать за реакцией двух иерархов Римско-католической церкви. Лицо епископа виленского Валериана Протасевича приняло такое выражение, будто его грабили при всем честном народе.
«Ну да, как православные церквушки отбирать и переделывать в костелы – это вперед и с песней. В католицизм простых крестьян плетками и палками обращать, это тоже дело богоугодное. А вот как обратно отдавать, так сразу вид бедного еврея и скорбь всего мира в глазах».
Епископ жмудский по всем внешним признакам позицию каноника виленского разделял. Вот только до изощренных чувств великого князя отчетливо доносились его злорадство и насмешка, обращенные на сидящего рядом коллегу, – эмоции, удивительные для любого… не знающего, что конкретно этот иерарх давно и прочно сочувствует протестантам. Вдобавок еще и так ревностно исполняет свои обязанности, что жмудские язычники совершают свои обряды чуть ли не по соседству с костелами.
– Предлагаю для наилучшего разрешения этого дела назначить комиссию в следующем составе: подскарбий великий литовский Николай Нарушевич.
Епископ виленский и еще ряд депутатов досадливо покривили губы, услышав фамилию православного радного пана.
– Маршалок надворный Николай Радзивилл.
Вот эта кандидатура у них никаких возражений не вызвала, потому что принадлежала убежденному католику, зато другая часть поветовых избранников, исповедующих византийский канон, начала недовольно шептаться.
– Владыко Иона.
Не услышав своего полного титула, и в особенности последней его части – той, где говорилось насчет «всея Руси», глава Киевской митрополии едва заметно нахмурился.
– И епископ жмудский Ежи Петкевич.
Минута гулкого молчания, затем полчаса шумных обсуждений, и предложение великого князя было принято. Не единогласно, но все же подавляющим большинством голосов.
– Следующий вопрос – об устройстве засечных черт на порубежье со степью. Все знают, сколько разору шляхетским имениям каждый год доставляют крымские и ногайские людоловы – так не пора ли…
Обстоятельно перечисляя все потери от постоянных набегов степняков и все возрастающие расходы на порубежную службу, попеременно давя на жадность, гордость и даже жалость, Дмитрий неплохо разогрел и завел Вальный сейм. К месту пришлась и брошенная вскользь фраза о том, что-де хватит полякам отсиживаться за спинами доблестных литвинов, и намек-предложение прирезать к Великому княжеству немного новых земель Дикого Поля – для небольшого выравнивания границ, а также испомещения храбрых воинов, давно уже заслуживших достойную награду.
При одной мысли о плодородном черноземе, в который палку воткни и та пустит корни и заплодоносит, глаза загорались у всех. Но… Это проклятое «но»! Одной из двух обязанностей шляхты, от которых оная никак не могла отказаться, как раз было возведение оборонительных валов и порубежных крепостей, причем за свой счет. Второй обязанностью было выступать на оборону родной земли по призыву и под стягом великого князя. Но ежели война хорошего воина только обогащала, то любое строительство совсем наоборот, чувствительно било по кошелю.
– Со своей стороны жертвую на благое дело пять тысяч лопат из тульского уклада и по пять сотен топоров и пил.
Выждав примерно с полчаса, Дмитрий бросил на чашу невидимых весов очередной груз, пообещав набрать и полностью содержать за счет великокняжеской казны десятитысячный отряд литовской посохи. И все равно, высокому собранию понадобилось еще три часа, чтобы окончательно смириться с необходимостью изрядно опустошить лично свои заветные ухоронки и кубышки.
– Во главу этого дела, для лучшего и наискорейшего его разрешения…
Дабы назначить ответственных за устроение новых оборонительных линий и крепостей, Вальному сейму понадобился всего один час. Собственно, против кандидатуры великого канцлера литовского Радзивилла Рыжего никто и не возражал – жаркие дебаты развернулись скорее за места его товарищей и помощников. Но и этот вопрос уладили к взаимному согласию и удовольствию, после чего наконец-то и прервались на небольшой отдых, включавший в себя малую трапезу, молитву в храме и быстрый обмен мнениями со своими сторонниками и союзниками по Вальному сейму. Ах да, и обязательное посещение отхожего места, ибо не у всех родовитых хватало сил и здоровья терпеть малую нужду по четыре-пять часов кряду.
«Интересно, канцлер сразу начнет греть руки на строительстве или выждет немного для приличия и перепоручит это важное дело родственникам? А каких людей вокруг себя собрал! Знатные, родовитые и через одного пропольски настроенные».
Впрочем, Дмитрия все это более чем устраивало.
– Продолжим.
Наконец-то раскрыв белую книжечку, молодой государь с демонстративным вниманием вчитался.
– Кхм. Многие достойные шляхтичи и бояре лишились или постепенно лишаются своих земель. По разным причинам.
Несколько депутатов в разных местах сейма одновременно и весьма энергично закивали, всем своим видом подтверждая – таких много, очень много! Особенно тех, кому семейное наследство пришлось разделять со своими братьями, получая в итоге лишь малый кусок родовых земель.
– В то же время держава наша как никогда нуждается в умелых воинах, способных постоять за нее и веру христианскую. Посему по примеру королевства Польского предлагаю ввести в Литве кварцяное войско, в коем нашли бы себе службу все обедневшие лыцари нашей земли.
Конкретно этот вопрос давно уже назрел и перезрел, а посему Вальный сейм ничего не имел против образования постоянного войска, при условии, что все ключевые командные должности там будут заполняться стараниями Пан-Рады. Ну и что на содержание регуляров будет уходить никак не больше трети всех великокняжеских доходов. Примерно полчаса спокойного обсуждения и столько же почтительного торга высокого собрания и одного синеглазого юноши в Гедиминовой шапке закончились к обоюдному согласию. То есть назначать военачальников «кварцянникам» будет все же великий князь, а вот окончательно утверждать в чине и должности – уважаемые радные паны.
– Следующее, что нам должно обсудить…
У высокого собрания от многозначительной паузы аж сперло воздух в груди, потому как положительное решение важнейшего земельного вопроса было одним из обязательных условий избрания московского царевича на литовский трон.
– Обретение благородным сословием наследственных прав на поместные, а такоже чиншевые земли.
Оглядев высокое собрание, преисполненное напряженного ожидания, правитель откинулся на высокую спинку трона.
– Эти права выслужены кровью, ратным потом и самими жизнями. Жизнями, положенными за ради того, чтобы держава наша жила и процветала. Поэтому я говорю – да!
Тихий гул, набравший силу в задних рядах поветовых депутатов, выплеснулся одобрительными криками и затих, стоило венценосцу вздеть правую руку.
– Однако прежде чем будет составлен и оглашен соответствующий Привилей, необходимо разрешить несколько иных, чуть менее важных дел.
Отложив книжицу в сторонку, хозяин трона положил ладони на резные подлокотники.
– Первое состоит в том, чтобы обмерить каждое поместье, вписав затем оное в Большой чертеж земель Литовских. Дабы впоследствии при любом сомнении или судебной тяжбе можно было доподлинно узнать, за кем земля.
«Ну и для налогообложения это тоже очен-но пользительно».
Переждав волну быстрых перешептываний, Дмитрий продолжил:
– Второе дело. Поскольку бывает так, что жалованные грамоты и иные важные записи сгорают в пожарах, надлежит все благородные рода Великого княжества Литовского, Русского и Жмудского внести в особенные книги, перечислив их герб, всех предков с родоначальником и славные деяния оных. С тем, чтобы впредь никто и никогда не мог приписать себе высокое происхождение или чужие заслуги!
Гу-у-у!!!
Согласный гул и отдельные почтительные возгласы зримо подтвердили – шляхта едина со своим государем в нелюбви к подлым самозванцам.
– Третье дело идет бок о бок с первым – пора уже завершить волочную померу, начатую еще королевой Боной.
Вальный сейм почтил память покойной королевы минутой равнодушного молчания. Хочется великому князю докончить это начинание? Так бога ради – все равно неустроенными остались только восточные земли на границе с Русским царством, кои не трогали лишь из опасения вызвать беспорядки.
– Что же, раз все согласны…
Епископы виленский и жмудский разом поморщились (правда, сделали это практически незаметно), а владыко Иона задумчиво огладил свою седую бороду. Если шляхте разделение земли на волоки пошло во благо, то служителям веры совсем даже наоборот – вот только протестовать уже было как-то поздновато, ибо основная часть померы была выполнена еще при живом Сигизмунде Августе Ягеллоне.
– Кто из достойных войдет в комиссии, кои и займутся решением сих дел? Кого предложит высокое собрание?
Гу-у-у!!!
Поморщившись от возвысившихся голосов и настоящего шквала эмоций, правитель не удержался и страдальчески вздохнул. Прикинул время, оставшееся до прихода сумерек, а затем вспомнил список всех тех вопросов, что ему хотелось бы протащить через решения Вального сейма.
«Все, конечно, не удастся, но… М-да, такими темпами дня три будем заседать. Или за два управимся?»
– Чтобы князья Полубинские под Вишневецкими ходили? Не будет такого. Никогда!..
Вслушавшись в еще парочку подобных «дискуссий», Дмитрий устроился на троне поудобнее и приготовился к долгому ожиданию. Дележка властных полномочий и чинов во все времена была делом весьма основательным и неторопливым…
– Да мы от самого Палемона род выводим!!!
«Какие три дня, за четыре бы управиться. Парламентарии земли Литовской, блин!..»

Ранним августовским утром, когда на московских звонницах еще не затихли самые большие колокола, к Константино-Еленинской башне Кремля подошли десяток юношей в светло-серых кафтанах служилых Аптекарского приказа. Ничуть не стесняясь пристальных взглядов редких прохожих и той нехорошей славы, которой по праву пользовался Разбойный приказ (он, собственно, и обитал в той самой башне и ее подземельях), будущие хирурги и костоправы разбились на несколько кучек и принялись коротать время до прихода наставника. Пятеро негромко обсуждали учебу и связанные с ней вопросы, троица приятелей просто болтала ни о чем, а оставшаяся парочка пребывала в угрюмой сосредоточенности, время от времени беззвучно шевеля губами… Так, словно бы читали (или вспоминали) невидимые постороннему страницы книги. Однако довольно скоро юноши бросили все эти занятия, дабы дружно поприветствовать свою единственную соученицу – не только словами, но и низким уважительным поклоном:
– Доброго здоровьичка и долгих лет барышне Гуреевой!
Полыхнув в ответ невозможно-яркой зеленью колдовских глаз, личная ученица государя-наследника Димитрия Иоанновича едва заметно склонила голову в ответ. А затем и еще раз, отвечая на учтивое приветствие доктора медицины Венсена Жанье, три года назад взявшего на себя ответственность за десяток «ленивых скудоумных ослов, неспособных запомнить и повторить простейшие действия», – именно такими словами хирург обычно встречал своих учеников. Правда, этим утром галантный мэтр явно щадил нежный слух юной красивой дамы, а посему обошелся не свойственной ему сдержанно-короткой фразой:
– Remuer, mouches endormis!
Вереница будущих светил медицины послушно втянулась в сумрак прохладных подвалов, привычно «не замечая» въевшихся в стены запахов факельной копоти, крови, пота и человеческих нечистот. В небольшом закутке юноши избавились от шапок и кафтанов, накинув взамен фартуки из тонкой кожи и небольшие шапочки из небеленого полотна, затем прошли в сводчатый каземат и осмотрелись. Все было как обычно: толстые свечи на высоких шандалах заливали светом всю подземную залу, и на длинном столе вдоль одной из стен блестел разложенный в строгом порядке хирургический инструмент. Отдельно стояли скляницы с микстурами, рядышком с ними белели раскрытыми страницами учебные пособия и анатомический атлас, дремал приказной писец, моментально встрепенувшийся при виде практикантов…
– Здрав будь, Силуян. Кого нам сегодня приуготовили?
Весь центр каземата занимала шестерка массивных столов, на которых каты-дознаватели умело растянули пока еще живые и даже бодро постанывающие пособия для занятий по хирургии. И не только растянули, но еще и хорошенько подготовили: одним повтыкали в тело разные острые железки и стрелы, другим от души резанули кожу и мясо, третьих покалечили и заклеймили в полном соответствии с приговором. А наиболее здоровому смертнику даже в ногу из пистоли разок пальнули! В общем, выбор ран был, что называется, на любой вкус – как, впрочем, и заказывали.
– Да все как обычно: этот вот душегубец матерый, тот падчерицу-малолетнюю снасильничал, остальные разбоем на дороге промышляли.
Обсуждение нравственных качеств и преступных заслуг подопытного материала надолго не затянулось – вернее, сразу закончилось в связи с появлением переодевшейся ученицы Гуреевой и деловито-собранного наставника.
– Fran gam copulat! Prima tabula – vos, secundae tabulae…
Распределив душегуба, насильника и почти всех разбойников-грабителей между «бестолочами, не знающими, с какой стороны браться за ланцет» и отдав наименее пострадавшего смертника в нежные девичьи руки, мэтр Жанье отошел к столу с учебниками и скомандовал начинать.
– Похоже, лезвие и по кости прошлось…
– Так, пулю вроде подцепил, вытягиваю!
– Пережми кровоток. Ах ты!..
Спокойные деловитые переговоры студентов, ничуть не заглушающие влажные звуки их работы; бульканье сосудов с обеззараживающими и кровоостанавливающими составами; тонкий лязг использованного инструмента, бросаемого на поднос. Сдавленные хрипы и протяжное мычание надежно зафиксированных «пациентов»; размеренные шаги и придирчивый взгляд строгого наставника; потеки крови на столах и россыпь темных капелек под ними и над всем этим плыл басовитый храп задремавшего писца… В такой обстановке едва слышный сип, с которым душа насильника-педофила покинула его порядком изувеченное тело, никто так и не услышал.
– Mortuus est? Triginta ictus ferulae subduximus enim male providerit dose of Papaver!!! Ante finem mensis studio culpa sit in pane et aqua.
Благородная латынь в устах Венсена Жанье временами приобретала очень сочные и многозначительные интонации. Кто сказал, что язык древних римлян умер? Стараниями скромного французского медика он вполне себе жил и даже развивался!..
– Magister?
Развернувшись на каблуках, носатый мэтр величаво подплыл к последнему столу. Оценил состояние «пациента», который и без обезболивающего питья спокойно себе лежал с закрытыми глазами и сопел. Затем осмотрел обработанную и подготовленную к шитью резаную рану и изогнутую стальную иглу, уже заправленную шелковой ниткой. Довольно хмыкнул и поощрительно кивнул, оставшись наблюдать за тем, как разверстую плоть стягивает аккуратно-ровный шов. Затем было наложение пропитанного целебным отваром тампона, потом умеренно-плотная повязка, и наконец то, что интересовало доктора медицины больше всего. Убрав использованный инструмент и скляницы с целебными составами, девушка наложила на рану свои узкие ладони, прикрыла глаза и зашептала строки короткой молитвы. Почти беззвучные движения тонких губ, пробившая ее виски испарина, нарастающая бледность…
– Ego te clarificavi, magister.
Успешно делая вид, что ничего интересного он и не увидел, мэтр Жанье похвалил усердие и легкую руку ученицы. Дождался, пока она приведет себя в порядок, переоденется и покинет обитель скорби и боли, называемую подвалами Разбойного приказа. Вернулся к ее столу, мимоходом обругав подвернувшегося студента, быстро смотал и убрал с тела повязку и за малым не ткнулся своим выдающимся носом в недавно зашитую плоть. Помял стежки, осмотрел тампон с небольшими следами сукровицы, пробормотал что-то неразличимое и задумался, терзая пальцами узкую бородку. Если бы мужчина не наблюдал все от начала и до конца, то мог бы поклясться своим дипломом в том, что рану обработали и зашили дня этак три-четыре назад!..
– Combien de mystères garde Russiya…
Тем временем Аглая, даже не подозревавшая о зависти, одолевающей одного французского доктора медицины, молилась в небольшой деревянной церквушке Святых Константина и Елены, заодно мучаясь от нарастающей головной боли. В ее виски словно бы колотила пара маленьких молоточков, и потому она не обращала внимания на пристроившуюся за ее спиной пару стражников в черных кафтанах, торопясь отбыть положенное и быстрее-быстрее дойти до Дивеевой. Собственно, она бы сразу пошла (скорее, побежала) к старшей ученице своего господина, но как раз Домна и посоветовала-указала обязательность посещения любого храма после напитанных болью подвалов Разбойного приказа. Иначе ведь как получается? Была в таком месте, занималась там всяким разным (пусть и с благой целью изучения лекарского дела) и не поспешила очистить душу от такой тяготы?
– Доброго здравия и долгих лет, барышня Гуреева.
– И тебе того же.
Нехотя отвечая на поклоны попадающейся навстречу дворни и приказных служивых, старательно держа осанку и плавный шаг, Аглая все же добралась до зельеварен Аптечного приказа, «потеряв» на входе свою охрану. Несколько переходов, еще один пост стражи, и наконец-то она там, куда так торопилась.
– …я все губы искусала, чтобы не захохотать! Стоит себе голая, простоволосая, в одну только простынку обернутая и на братца моего таращится. Выше его на полголовы, тяжелее на добрых два пуда, задом орехи колоть можно, а грудями и вовсе убить!.. Он ее греческой Артемидой-охотницей представляет и рисует, а она вся в мечтах – о том, как бы с Федькой в постели поваляться-побаловаться.
Скользнув в приоткрытую перед ней дверь, зеленоглазая девица под веселый смех скромно пристроилась в уголке.
– Рядышком Машка Фрязинова тем же самым бумагу пачкает и заодно брата к челядинке ревнует. Сопля мелкая, а туда же!..
Быстро осмотревшись, девушка чуть обмякла и длинно выдохнула – чувствуя, как терзавшая ее боль немного отступила. Все было привычно, все знакомо, и эта самая обыденность действовала на Аглаю, словно лекарственная настойка. В окружении полудюжины небольших бутылей темного стекла готовила какую-то микстуру Домна, равнодушно сиял своими колбами, змеевиками и прочими хитрыми штуками алхимический стол, и даже вид царевны Евдокии, протирающей чистой тряпицей глубокие латунные чаши больших рычажных весов, и то был успокаивающе привычен.
– У италийцев кровь горячая, да и девки созревают раньше, так что еще года два-три, и…
Дивеева многозначительно замолчала и улыбнулась царевне, получив в ответ от нее такую же усмешку:
– Да как же! К тому времени батюшка Федьку с Ванькой точно оженит. Митюшу тоже. И мне под венец.
Погрустнев, четырнадцатилетняя дева провела ухоженными ноготками по мраморной столешне алхимического стола. Спохватилась, окинув взглядом короткий рядок из четырех маленьких котелков, в которых на водяной бане готовилось непонятное варево. Помешала в крайнем стеклянной палочкой, подхватила остро заточенную чертилку и, глянув на большие песочные часы, быстро вписала в свою Опытовую книгу пару коротких строчек. Задумалась, затем зачеркнула последнее слово и вписала другое. Кивнула сама себе и начала выставлять перед «кастрюльками» аккуратные деревянные полешки. Аглая недоуменно сморгнула, пригляделась, и загадочные деревяшки разом превратились в разборные заливные формы. Видела она уже такие, и не раз – в царских мастерских, где пудовые свечи из воска льют. Правда, те заметно больше были…
– Ну, с божьей помощью приступим.
Замелькали в холеных ручках медные стаканчики-черпачки (свой для каждого котелка), упали на полированный камень и сразу же застыли разноцветными кляксами капли белесовато-прозрачной жидкости, потянулся к широкому зеву вытяжки легчайший, едва заметный парок…
– Уф!!! Все, пускай остывает.
Погасив три спиртовых горелки и поставив на четвертую взамен котелка большую колбу с водой, единственная дочь правителя Русского царства наконец-то оглянулась на Гурееву:
– Чего затаилась как мышка? Поди сюда, пожалею.
Поднимаясь со своего места, Аглая невольно поморщилась от боли, прострелившей в висках. Но уже через пару секунд не удержалась от невольной улыбки, когда вся ее тошнота и немощь разом унялись. По спине пробежались мурашки, затем пустое вроде бы средоточие послало по телу волну сладкой истомы… И тем обиднее было увидеть тень недовольства в синих глазах своей царственной ровесницы.
– Вижу, стараешься. Но все равно – мало!..
От подобных слов новоиспеченная дворянка тут же уткнулась глазами в пол.
– Молчишь?
За прошедшее время бывшая девка-селянка столь многому научилась, что ее и саму иногда брала оторопь. В нее буквально вбили умения и повадки, приличествующие девице знатного рода, безжалостно наказывая за малейшую оплошность в поведении и речи и самым трудным было привыкнуть к тому, что за ней постоянно следят. Везде! От чтения книг у Аглаи до сих пор временами резало в глазах, зато при виде гусиного пера и чернильницы уже не появлялись слезы; строгие наставники больше не жаловались на ее невнимательность или отсутствие вопросов; вид чужой крови и ран вызывали у нее разве что легкую брезгливость… Впрочем, и та потихонечку исчезала.
– Если так и будешь молчать – я решу, что тебе опять потребна моя помощь.
Но вот привыкнуть к тому, что ей позволено не просто говорить  что-то там самой царевне, но даже и возражать  ей при случае!.. Этого пока у боярышни Гуреевой ну никак не получалось. А хотелось прямо-таки очень-очень, потому что после каждого занятия с синеокой красавицей у нее сильно кружилась голова и мучили долгие болезненные спазмы в черевном сплетении. Польза от такой помощи тоже была, и очень даже заметная, но когда день-два после занятий ходишь кое-как, а есть не можешь вовсе…
– Ее дар пока еще слаб…
Даже не поворачиваясь в сторону Дивеевой, царевна отмахнулась от ее слов:
– А то я не вижу!..
Досадливо нахмурившись (что совсем не испортило ее удивительно нежное и красивое личико), Евдокия покосилась на алхимический стол, где в колбе как раз начала закипать вода. Вздохнула, затем сдернула с рук холщовые нарукавники и в полном молчании вышла за дверь.
– Ты не сердись на нее.
Уложив последнюю скляницу с маслянистой на вид жидкостью в шкатулку, отделанную изнутри янтарем, немного бледноватая целительница утерла со лба испарину. Выматывающее это дело – готовить малую аптечку для царевича Иоанна Иоанновича!
– Ох, устала!.. Она добрая.
Поглядев на Аглаю, старшая ученица тихонечко засмеялась:
– Можешь не верить, но добрая. Для девы царской крови.
Мимоходом заправив под шапочку непокорную каштановую прядку, Домна аккуратно закрыла плоский прямоугольник невзрачной с виду шкатулки.
– Просто она за тебя переживает. И за себя. Настоящих подружек-то у нее всего ничего: Настя Мстиславская, Еуфимия Старицкая, ну и я. Ты… тоже можешь стать ей настоящей подругой.
Потушив горелку под колбой с клокочущей водой, блюстительница и охранительница здоровья царской семьи в несколько движений организовала на угловом столике фарфоровые кружки с серебряными ложками. Затем несколько туесков с сушеными травами и ягодами, отдельно баночку с липовым медом и напоследок вытянула с верхней полки ковчежец с мелко порезанным чайным листом.
– А как же остальные?
– Пустышки, коим нужна близость к царевне, но неинтересна она сама… Кстати, отвори-ка ей дверь, а то у нее руки заняты.
Евдокия вернулась явно в лучшем настроении, нежели уходила, вдобавок с большой мисой, наполненной кусочками темно-коричневой глины. Попадались среди черепков и светлые обломки, и в виде ровно-одинаковых квадратиков, и даже странно-пупырчатые, довольно противные на вид.
– Ух, все руки отморозила, пока из формочек выбивала!..
Ухватившись за протянутую кружку, Рюриковна коротко повела носом, затем добавила в свой чай пару ягодок облепихи и сделала крохотный глоточек.
– А это у тебя с чем?
Оторвавшись от фарфоровой грелки, Дуня охотно принялась пояснять:
– Вот эти три кусочка с изюмом, здесь я дробленый грецкий орех сыпала, тут с зернышками арахиса. Это?..
С сомнением посмотрев на тот самый пупырчатый «черепок», девица-сладкоежка решительно его надкусила.
– А, лещина! Я ее немного обжарила для лучшего вкуса. Есть еще с бухарской халвой, с миндалем, с чищеными тыквенными, кедровыми и конопляными семечками…
Новое лакомство понравилось всем одинаково и в то же время каждой по-своему. Домне показалось, что благодаря шоколаду она чуть быстрее восстанавливает свои силы, потраченные на приготовление аптечки. Царевна радовалась тому, что у нее наконец-то получилось задуманное, – Митюша ей, конечно, подсказал что и как надо делать, но только в самых общих чертах. Аглаю же больше всего поразили необычные вкусовые оттенки съедобных «черепков», а чуть позже неприятно удивила стоимость заморских ингредиентов.
– Скоро вся семья соберется…
Ополовинив кружки с горячим чаем и вдоволь полакомившись прохладными кусочками шоколада, девицы-красавицы пришли в умиротворенное состояние, в котором их вполне закономерно потянуло немного поболтать. Сначала обсудили опыты Евдокии с новой душистой водой на основе мелиссы и лимона, попутно измазав себе все запястья пробными образцами будущих духов. Затем коснулись личности царевича Иоанна Иоанновича, коему великий государь доверил провести большой смотр порубежных полков на границе с Диким Полем – под приглядом опытных бояр и князей, разумеется. Потом беседа как-то сама по себе перескочила на Персию вообще и недавно возвернувшееся из нее Великое посольство, прибывшее не только с договором о любви и согласии меж двумя державами, но и с целой горой ответных даров шахиншаха Тахмаспа. Белые верблюды и золотистые скакуны породы дарашури, известные своей красотой и выносливостью. Котята гепардов и снежных барсов, крикливые павлины и молодые кречеты, горы шелка и знаменитых на весь мир ковров, груды разных украшений… Уж очень понравились главе династии Сефевидов русские пушки из чугуна и пищали из тульского уклада, а также возможность торговать мимо жадных до чужого золота осман.
– Я себе несколько котят присмотрела, теперь вот мучаюсь: ирбиса взять, такого дымчато-серого, с пушистым хвостиком. Или пардуса с черными полосками вдоль спинки?..
Увы, но помочь Евдокии в ее сложном выборе они не успели, потому что в зельеварню пожаловала еще одна русоволосая девица, пришедшая напомнить о приближении полуденной молитвы.
– Заболталась! Аглайка, мой венчик!..
Всплеснув руками и моментально позабыв об оставшемся в кружке чае, царевна принялась быстро менять верхнее платье, то и дело поторапливая свою личную челядинку.
– Косу поправь… и ленту подтяни!..
Помогая госпоже привести себя в порядок, Аглая Белая нет-нет да и поглядывала на свою наставницу. И на черноволосую тезку тоже глядела, с ревнивой неприязнью.
– Меня проводишь и вернешься: котлы с черпачками отмыть, в горелки долить спирт, формы убрать… Хотя нет, их не трогай.
Уходя, Белая напоследок прожгла Черную откровенно ненавидящим взглядом. Вот только той, после знакомства с подвалами Разбойного приказа, на все эти страсти и эмоции было откровенно наплевать. Ее тезка сама что-то там себе придумала, сама на это обиделась, сама начала враждовать и тихонечко шипеть всякие гадости… Ну и пусть себе.
– Домнушка, неужто великий государь и в самом деле не ведает, что его дочь увлекается алхимией?
– Он еще не решил, хочет ли знать об этом.
Прокрутив в голове эту довольно сложную для понимания фразу, барышня Гуреева понятливо кивнула и выдала следующий вопрос:
– А ее духовник? Коли спросит на исповеди?
Мягкая улыбка была ей ответом и взгляд, от которого ее сознание на пару мгновений дрогнуло и поплыло. Молчаливое напоминание о том, что иные вопросы опасны в первую очередь для самого вопрошающего… Успешно скинув с себя наваждение (вернее, ей позволили это сделать), Аглая пару раз тряхнула головой, уподобившись норовистой кобылице. Однако любопытства своего не утеряла – благо что Дивеева никогда не отказывалась его утолять:
– Ну а если кто из князей-бояр узнает, что царевна невместным занимается?
Отпив пару мелких глотков чая, кареглазая целительница отставила теплый фарфор прочь. Поворошила ухоженными пальчиками кусочки шоколада, подхватила «черепок» с арахисовой начинкой и быстро закинула его на розовый язычок.
– Мм!.. Прелесть!
Порыскав в мисе, пальчики утянули еще один крошечный кусочек.
– Все придворные давно уже доподлинно вызнали, зачем она ходит в малую зельеварню. Поболтать-посплетничать со мной, обсудить интересную книгу, почитать вслух особо понравившиеся вирши, опробовать поперед всех новую душистую воду… Разумеется, это большая тайна.
Быстро обдумав все услышанное, Аглая решила задать давно уже вертевшийся на языке вопрос:
– Вся верховая челядь ходит под клятвой?
Одобрительно покивав младшенькой , старшая ученица государя-наследника мимоходом поправила массивный рубиновый браслет на своем запястье.
– Теремной дворец есть одна большая ловушка для возможных отравителей или родовитых крамольников. Так?..
Карие глаза, наполненные внутренним покоем, на пару мгновений скрылись за пушистыми опахалами ресниц, словно их хозяйка сомневалась, стоит ли ей говорить дальше. Сомневалась, но все же ответила:
– Скорее несколько ловушек – одна в другой.
Со вздохом сожаления отодвинув от себя мису, Дивеева легко поднялась, давая тем самым понять, что на сегодня с откровениями закончила. Прошлась между столов, с наслаждением потянулась…
– Однако заболтались мы с тобой, а мне еще кроветворное делать. У тебя сейчас что?
Быстро допив последний глоточек безнадежно остывшего чая, Аглая глянула сквозь одно из окошек, определяя время, после чего выпрямилась на табурете с видом примерной ученицы. Которой, собственно, она и являлась на данный момент:
– Гишпанский язык. Только не сейчас, а после полдника.
Остановившись напротив высокого шкафа с ингредиентами, целительница практически не глядя вставила в замочную скважину длинный бороздчатый ключ.
Щелк-щелк-щелк!
Раскрыв створки и оглядев внутренности хранилища, плотно забитые широкогорлыми колбами с притертыми стеклянными пробками, девушка довольно прищелкнула пальцами, настраиваясь на плодотворный труд:
– Вот и славно. Почитаешь мне из во-он той книжицы?
Раскрыв по закладке небольшой томик со стихами какого-то итальянского поэта, Гуреева погладила кончиками пальцев небольшую миниатюру-иллюстрацию. Присела обратно, вздохнула и неожиданно даже для самой себя призналась:
– Я скучаю по нашему господину.
Разом поскучнев, Домна замерла на месте. Затем едва заметно кивнула, подтверждая, и она тоже.
– Ты же слышала Евдокию. Скоро…

Глава 11

Дон-дон, дон, дили-донн!
Ранним сентябрьским вечером, под размеренную перекличку звонкоголосых колоколов, в узкие улочки Китай-города втягивалась змейка небольшого конного отряда. Пристроившиеся друг за другом жеребцы без всяких понуканий потихонечку прибавляли ход, чувствуя скорый отдых, заботливый уход и ясли, полные вкусного овса. А их хозяева смотрели по сторонам, то и дело натыкаясь на следы недавно отгремевшего празднования большой победы Русского царства над Крымским ханством – победы сколь неожиданной, столь и приятной. Крестились на каждую церквушку и храм, переглядывались, тихонечко вздыхая об упущенной возможности хорошенько повеселиться… Служба, чтоб ее!
– Дорогу, православныя!..
Отблески закатного солнца на полированном металле шлемов и составных кирас; заметно уставшие скакуны, по самую грудь запачканные липкой дорожной грязью; выделяющиеся светлой бронзой на фоне темных (и тоже порядком заляпанных) одеяний шары-противовесы пистолетных рукояток, торчащих из седельных кобур; предвкушение скорого отдыха на лицах всадников… У всех, кроме молодого предводителя отряда. Этот даже после долгой скачки взирал на мир с высокомерным превосходством и привычной, впитанной еще с материнским молоком властностью.
– Стой!.. Кто такие?!
Скорое окончание долгого пути возвестил не окрик бдительного десятника воротной стражи Кремля, и даже не стихающий голос множества московских колоколов. Когда мягкие шлепки конских копыт по уличной грязи сменились звонким цоканьем подков по новенькой гранитной брусчатке Красной площади – вот тогда и стало понятно, что они почти уже дома!
– А!.. Доброго здравия и долгие лета княжичу Мстиславскому. Убирай рогатку, служивые!
С большим чувством перекрестившись на надвратную икону Фроловской башни и осадив дернувшегося было вперед жеребца, Федор вернул отделанную парчей и куньим мехом шапку на голову. Чинно и неторопливо проехал заполненную сумраком воротную арку, затем чуть пришпорил своего венгерца-пятилетку и тут же отпустил повод – умный Ветерок и без того угадывал все желания хозяина, самостоятельно лавируя меж стопок пиленых каменных плит и высоких куч песка, щебня и глины. Мелькнули и исчезли позади копошащиеся мастеровые, отпрянула и прижалась к забору пара дворцовых служек, залаяли цепные псы на родном подворье…
– Радость-то какая! Федор Иванович вернулся!!!
Бросив поводья чуть ли не в лицо подскочившему конюху, девятнадцатилетний Гедиминович взлетел по крутым ступенькам в терем – так, словно бы и не проделал долгий путь, а всего лишь ненадолго отлучался. Быстрым шагом миновал несколько темных горниц и переходов, оттолкнул в сторону замешкавшегося холопа и без спроса толкнул низенькую дверь…
– Федька?!
Отец, растерянно выронив из руки какую-то грамотку, тут же вздел себя на ноги и сделал неловкий шаг вперед.
– Батюшка!..
Прижав первенца и наследника к себе, мужчина длинно вздохнул и замер на несколько долгих мгновений…
– Ну, будя. Эй, кто там!
Не отрывая взгляда от сына, глава семьи выдал посунувшемуся в дверь слуге немногословные распоряжения насчет мыльни и организации небольшого праздничного стола – на двоих.
– А где мачеха, братья, сестры?
Примериваясь, как бы ему сесть обратно, Иван Федорович лишь отмахнулся:
– Мать с девками и Васькой в Кунцевой вотчине, послезавтра возвернутся. Петька да Ванька Большой – с царевичем Иоанном, крымский полон в Москву ведут. Ванька Меньшой в Коломенском дворце уже с седмицу торчит, подле царевича Федора.
Умостив седалище на короткой лавке, мужчина довольно выдохнул:
– Уф!
Заметив тревожный взгляд наследника, князь погнал его в мыльню, а сам быстро разделался с оставшимися делами и неспешно проследовал в трапезную. Где после недолгого ожидания и увидел вновь своего первенца, приятно удивившись его изрядному аппетиту, и в особенности – полному равнодушию к кубку с хмельным медом, специально выставленным на стол. Не забыл, значит, наставлений отцовских и заповедей церковных!
– Совсем ты у меня взрослый стал.
Не отрываясь от подкопченной щучки, Федор недоуменно вскинул брови, на что родитель весьма выразительно огладил густую, но при том ухоженную растительность на своем лице.
– А что же государь, тоже с голым подбородком ходит?
Утерев рушничком небольшие усы, княжич выдал подтверждающий кивок, на что князь как-то неопределенно вздохнул:
– Дед его, великий князь Василий, ради второй жены бороду и вовсе сбрил… М-да.
Поглядев, как сын расправляется с остатками рыбы, отец пододвинул к нему лепешки с корицей, пироги с белорыбицей и духмяный ржаной квас с медом.
– Надолго государь отпустил?
С сомнением потыкав указательным пальцем пышный пирог, младший Мстиславский решил, что в принципе он уже наелся.
– До весны, батюшка. А потом мне путь дальний – в землю италийскую, французскую, баварскую, в Нидерланды гишпанские.
Неподдельно удивившись и даже слегка встревожившись, родитель проявил вполне закономерное любопытство – куда это Великий князь Литовский гонит его чадушко и по каким таким надобностям?
– В королевстве Сицилийском мне надобно сыскать трех розмыслов, и наособицу – философа и алхимика Джамбаттисту, написавшего трактат под названием «Естественная магия». В рукописи той сказано, как лить стекло для труб подзорных…
Отхлебнув кваса, Федор довольно фыркнул и облокотился на стол.
– В общем, найти этого фрязина и пригласить на Русь. У франков должно мне любыми путями переманить на службу к государю знатного медикуса Амбруаза Паре. Димитрий Иоаннович с этим доктором давно уже переписывается, так что с божьей помощью и это дело я справлю.
Долив себе холодного напитка, молодой Гедиминович в несколько глотков опустошил кубок и в полном блаженстве откинулся на спинку стульца.
– В курфюршестве Баварском, в городе Аугсбурге, велено мне найти ростовщиков Фуггеров и передать им приглашение от Димитрия Иоанновича.
Шевельнувшись на месте, отчего рана на ноге слегка заныла, князь быстро уточнил:
– Как государя Московского или Великого князя Литвы?
– Второе, батюшка.
Глубоко задумавшись, хозяин дома поводил резной ложечкой в мисе с черной икрой и отстраненно заметил:
– Этой весной государев зодчий Конев подле деревни Воробьево две башни начал ставить, с крышей мудреной, чтобы за ночным небом было сподручно наблюдать. Архипастырь Филипп, как узнал об этой затее, был очень недоволен, пока великий государь прилюдно не указал, что башни те строятся не ради занятий астрологией богопротивной.
Не понаслышке зная, как правитель Руси любит составлять разные гороскопы и глядеть в звездные карты, Федор позволил себе скептическую усмешку.
– Вот-вот, и митрополит так же не поверил, до тех пор, пока на следующем же заседании Думы не огласили указ о создании царской часовой мануфактуры на Воробьевых горах. В указе том промеж прочего расписано, что собранные часы обязательно отправлять в звездочетные башни, дабы по механике небесной выверять и налаживать их ход.
– О как!..
– Вот и мнится мне, что Джанбаттиста Фрязин, за коим ты поплывешь, в тех самых башнях и засядет.
Задумчиво угукнув, молодой мужчина отщипнул крохотный кусочек румяной корочки лепешки и закинул его в рот, по-прежнему внимательно слушая отца.
– Нидерланды гишпанские… Плавали туда уже дьяки посольские. И в Венецию, и в Англию – корабелов тамошних сманивать. Все зазря, у них там меж собой уговор: не давать Руси флот завести.
Сбив кончиком ложки верхушку янтарно-зернистой горки красной икры и воткнув затем резную деревяшку до середины в икру щучью, Иван Федорович по примеру сына откинулся на спинку стульца.
– Дьяк Щелкалов мне как-то жаловался – вроде бы он там с одним мастером добрым сговорился, тот уж и семью собирать на переезд начал… Так этого корабела свои же гильдейские сотоварищи едва не прибили!.. Нет, сыно, только впустую время потратишь.
– А я не за корабелами, батюшка. Живет в Антверпене один механикус и розмысл, который в числе прочего придумал линзы особой выделки. Вроде бы, если их соединить по-хитрому, то сквозь трубу подзорную и самую малую пылинку разглядеть можно будет.
В сомнении пожевав губами, государственный муж сказал, как припечатал:
– Баловство.
Помолчал, затем глянул на дверь горницы и тихо поинтересовался:
– Правду ли говорят, что государь-наследник приблизил к себе Радзивиллов и в особенности великого канцлера литовского Николая Юрьевича?
– Правду, батюшка.
Покивав каким-то своим мыслям, старший Мстиславский продолжил свой отеческий допрос:
– Еще говорят, что государь настолько благоволит этому роду, что даже разрешил канцлеру отстроить новый костел для кальвинистов, да не где-нибудь, а в Полоцке…
Дернув плечами в молчаливом согласии, отчего сквозь распахнувшийся ворот рубахи показалась курчавая поросль на груди, ближник Великого князя Литовского дополнил слух важной подробностью:
– В обмен на один из девяти радзивилловских дворцов в Вильне, в коем будет устроен Печатный двор.
Как искушенный и опытнейший политик, Иван Федорович своего будущего царя понимал и даже одобрял, но вот как православному, ему такие новости не нравились. Очень!
– Верно ли бают, что подле государя постоянно крутится эта… как там ее?..
Князь пощелкал пальцами, припоминая:
– Третья дочка великого канцлера Николая?
Отщипнув очередной кусочек, сын услужливо подсказал:
– Анна-Магдалена. А если не она, так вторая дочка, София-Агнешка.
– И как он к ним?
Заперхав от хлебной крошки, попавшей не в то горло, княжич смыл ее изрядным глотком кваса и по-прежнему сдавленно ответил:
– Привечает… Недавно на большую загонную охоту в Несвижский замок ездили…
Досадливо покривившись, глава рода Мстиславских едва не сплюнул прямо на цветастый половичок.
– Раньше сестру под короля Жигимонта подкладывали, а теперь, значит, дочки в ход пошли!..
Дернувшись на месте, он разом остыл – недавняя рана еще не терпела резких движений. Сын, опять же, встревожился…
– Сиди, все у меня хорошо.
Вернувшись на свое место, Федор немного помялся под насмешливо-понимающим взглядом отца и наконец выдал:
– Батюшка. Я ведь чего еще раньше всех в Москву возвернулся – мне Димитрий Иоаннович поручил доподлинно вызнать и ему отписать, как проходила битва при Ахуже.
– Кхм!..
Глава семьи довольно кашлянул, в полной мере оценив благосклонность государя-наследника к своему первенцу. Будто и вправду некому донести до наследника престола все случившееся, причем в мельчайших подробностях!
– Это еще вопрос, кому и у кого стоило бы доподлинно все вызнавать… А и ладно, слушай. Про Большой смотр порубежных полков и поместной конницы еще в начале этой весны объявляли – сразу после того, как набег калги Мехмет-Герая на рязанские и каширские места отбили. Все как заведено в таких случаях, разве что вместо приболевшего князя Воротынского головой всему делу поставили царевича Иоанна Иоанновича.
Кашлянув еще раз, рассказчик степенно приложился к небольшой чарочке с ягодным морсом.
– Собрались помещики, выставились на смотр – эх, силища!.. Без малого полсотни тысяч поместной конницы, да три тысячи кованой рати!!!
Княжич, ловящий не только слова, но даже оттенки интонаций в отцовском голосе, уловил что-то вроде мечтательного сожаления. Управлять подобным войском, направлять его на врага, вырывать в жаркой битве победу – что может быть слаще и достойнее для родовитого?
– На второй день смотра прямо с утра прискакали царские гонцы с вестью о большом набеге крымчаков на адыгов, да мольбе князя-валия Темрюка о помощи безотложной. Ну, только собрались мы в шатре у царевича, стали совет держать, как еще один гонец явился – с повелением великого государя спешно идти на выручку союзникам. Во главу войска царь поставил сына своего Иоанна, а в наипервейшие советники да подручники – меня, боярина Шереметева, князя Хворостинина и окольничего Адашева. Еще самолично начертал Роспись чинов войска, в коей и самому последнему воеводе место назначил…
Постепенно увлекшись, Иван Федорович поведал отпрыску кое-какие подробности победы при Ахуже, заставляющие задуматься над тем, такой ли уж внезапной и неподготовленной была эта победа. Нет, со стороны все так и смотрелось, если не знать, что еще за месяц до Большого смотра из окрестных городов и казенных хлебных амбаров к месту общего сбора были подвезены изрядные запасы овса для лошадей и съестного для всадников. На тех же возах доставили груды пустых бурдюков и бочки крепкого хлебного вина, кое, будучи добавлено в сырую воду, напрочь убивает в ней любую заразу. Как-то очень кстати оказались поверстаны на недолгую службу тульские шорники и кузнецы, отремонтировавшие в долг всем нуждающимся сбрую и оружие с доспехами; разосланы дальние дозоры в Дикое Поле; стала понятна своевременность появления семи тысяч служилых татар Касимовского уезда…
– Помнишь, я тебе сказывал, как мы с великим государем Полоцк на копье брали? Вот и в этот раз так же: по степи шли ровно ручейки малые, отдельными полками и отрядцами, а в условленном месте собрались воедино и переправились через Кубань. Попутно ногаев немного пощипали, а ежели в каком стойбище полоняников находили, то хозяев и вовсе – того!..
Старший из Мстиславских сделал характерный жест, словно перехватывал кому-то горло коротким клинком, после чего благочестиво перекрестился.
– Вечер и ночь на месте стояли, весточки от князя-валия Темрюка дожидаясь.
Прервавшись, Иван Федорович потер ладонью пострадавшее от стрелы бедро и глубоко задумался. Как передать сыну свое напряжение перед большой сечей, ведь тот в ней покамест ни единого разу не был? Ощущения множества грядущих смертей – не чужих (плевать на них!), а своих воинов?.. Полынную горечь от неизбежных потерь и кровавый привкус злобы, предательские мысли о возможном поражении и мертвенный холодок привычной готовности умереть, ибо мертвые сраму не имут и спросу с них никакого.
– Батюшка?..
Вздохнув, родитель продолжил свой рассказ, парой фраз обрисовав расстановку сил: у западных адыгов и подоспевшего им на помощь правителя Малой Кабарды вместе набиралось почти четырнадцать тысяч клинков – неплохое войско, способное отбить почти любой наскок степных людоловов. Вот только на сей раз крымчаки пожаловали не в набег, а карательным походом – хан крымский посадил в седла и отдал под руку сына Адиль-Герая семьдесят тысяч нукеров, и против такой орды… защитникам Адыгеи только и оставалось, что с честью умереть.
– Адашев со своим ертаульным полком не оплошал, все дозорные разъезды крымчаков чисто подобрал-вырезал. Когда мы к месту подоспели, адыги еще держались, но уже потихоньку к реке пятились – орда на них плотно насела, полукружьем охватила.
Последовательно огладив бороду, усы и почесав в затылке, хозяин дома расчистил свободное пространство на столе, после чего отсыпал на скатерти с помощью изюма слегка изогнутую линию.
– Это, стало быть, речка Ахужа.
На беленую ткань встала опустевшая наполовину мисочка.
– Так адыги стояли.
Миску окружили три соленых кренделька, поджимая ее к изюмной «реке».
– Это крымчаки. Мы прямо с изгона в бой пошли: князь Хворостинин своими полками ударил в левый край, боярин Шереметев такоже – в правый. А я, стало быть, в самую середку.
Зачерпнув оставшийся изюм, мужчина отсыпал что-то вроде широкого трезубца, охватывающего крендельки. Утер пальцы рушничком, откинулся назад и на секунду застыл, вспомнив продирающий до самого нутра рев атакующей кованой рати. Дрожь земли, попираемой множеством копыт; дробный грохот и лязг лобового столкновения; частые хлопки седельных пистолей; треск доспехов и взлетевшие к небу невнятные вопли – к небу, потемневшему от многих тысяч стрел.
– Передние сотни так разогнались, что едва адыгов на копья не вздели. У боярина Шереметева дело сразу добре пошло…
Отец ненадолго прервался промочить пересохшее горло, а сын понимающе качнул головой: со времен Чингисхана правое крыло степняков было слабее ударного левого. Да и нукеров туда набирали, как правило, из пастухов. У которых вместо сабли дубинка длинная да суковатая, и лук с дюжиной-другой легких камышовых стрел. Про доспех и говорить не приходилось – этой нищете и старый тягиляй за счастье великое был.
– А мне пришлось часть полков разворачивать да Хворостинину на выручку посылать – калга Адиль-Герай быстро опямятовал, всех вокруг себя собрал и на прорыв пошел. Как раз на тот пригорок целил, где мы с Иоанном Иоанновичем большой стяг держали!..
Хрустнул в крепком мужском кулаке ржаной кренделек, рассыпаясь на мелкие крошки.
– Пока он сквозь полки поместной конницы путь к нам и свободе своей прогрызал, сотни кованой рати перестроились, сбили ряды, да как раз в спину ему и ударили.
Помолчав, Иван Федорович нехотя продолжил:
– Ему бы чуть больше времени, мы бы там все кровью умылись. А так… Немного людоловов вырвалось: тысяч десять через Ахужу смогли переправиться, и пару тысяч проскользнули на стыке моих и шереметевских полков. Те, что поумнее, сразу в степь погнали галопом, а остальными, менее расторопными, служилые татары занялись. Ну а ханыч Адиль-Герай на нас вышел с тремя сотнями оставшихся сейменов.
Ссыпав ржаные крошки в миску с крендельками, старый князь покривил лицо в легкой улыбке и погладил раненое бедро.
– Баран упрямый! Ему бы от нас что есть духу скакать: глядишь, и сохранил бы свободу, а он своих воев на нас бросил!.. Поди, мнилось ему, что разом постельничью сотню сомнет да царевича Иоанна в полон захватит, тогда и разгром в победу можно было бы обернуть… Ну или поражение не таким горьким вышло бы. Только нукеров его еще на подходе стрелами изрядно повыбили, а оставшихся вначале из седельных пистолей попотчевали, а опосля на рогатины и в сабли приняли. Н-да.
– Тогда тебя и поранили, батюшка? Неужто доспех слабину дал?..
– Гхм?.. При мне один из постельничих сторожей разом две стрелы в кирасу поймал – в живот и под сердце. Одна сразу скользом в сторону ушла, вторая разве что вмятинку малую оставила. И все! Моя же под самый конец боя навесом прилетела, по оплечью щелкнула, от края щита чуть вильнула да аккурат под крайнюю набедренную пластину и вошла, стервь!.. Попущением божьим, не иначе…
Досадливо махнув рукой и пробормотав еще одну короткую молитву за ради спокойствия, князь-воевода закруглился с описанием своего ранения.
– Лекари мне прямо на поле наконечник вытянули да царапину ту пустяшную почистили, а в Москве и целительница Дивеева руки приложила. Если бы не поганая привычка крымчаков мазать стрелы всякой дрянью, уже бегал бы как молодой.
– Батюшка, так может?..
– Сказано тебе, пустое!
Метнув на наследника грозный взгляд (но в душе оставшись весьма довольным его тревогой), глава семьи продолжил вспоминать:
– Да. Так о чем я? А, вот: ханыч как увидел, что ближников и свиту его в полон берут – начал Иоанна Иоанновича на бой выкликать. Лаялся всяко, грозился сам-один всех нас перебить да плетью разогнать, плевком утопить, иное прочее.
Неожиданно рассмеявшись, старший из Мстиславских кое-как продолжил:
– Ну, царевич и удостоил его поединком. Только сошлись, он сначала Адиль-Гераю наруч на оружной руке просек, а потом так в шелом саданул, что ханыча из седла пушинкой вынесло. Один удар сердца на все!
Фыркнув и задавив смешок, Иван Федорович пояснил недоумевающему сыну причину своего веселья:
– Царевичу здравницы начали кричать, в честь его победы. А он сплюнул досадливо и скривился этак – ну вот как братец твой Васька, когда ему кусок сот медовых посулят за хорошее поведение, а опосля забудут и не дадут. Потом жаловался мне тишком, что он-де настроился на тяжелый поединок, а у калги-то слава воинская дутой оказалась!
Кашлянув и сдержанно улыбнувшись, сын негромким шепотом поинтересовался у отца, как средний сын великого государя показал себя в качестве главного воеводы.
– Гм?.. Думает и решает быстро и по большей части верно. Горячий, но разумение имеет. Опять же, рати в бою возглавлять не пытался, хотя видно было, сколь сильно ему этого желалось. Советов опытных воевод-ближников слушает, да и сам проявлять любопытство к премудростям воинским не стесняется.
Помедлив, старый князь нехотя добавил:
– Жестокосерден. Когда битва окончилась, адыги хотели сдавшихся степняков перебить, так он не дал. Вместо этого повелел увязать всему ясырю руки-ноги, затем отделить три тысячи самых крепких телом на новые гранитные каменоломни, потом отрыть в степи две дюжины длинных рвов изрядной глубины…
Посидев десяток мгновений в тишине, княжич позволил себе подтолкнуть замолчавшего отца:
– И что, батюшка??!
– Спустя два дня всех крымчаков в эти самые ямины с его согласия и уложили – прямо так, колоннами на убой и гнали. Адыги за разор своей земли дюже злы были, они бы и вдесятеро больше людоловов под дерновое одеяльце загнали с превеликим удовольствием. Кстати, те полоняники, коих на каменоломни отобрали, потом рвы с телами землей забрасывали и если до того бузить пытались и о побеге думали, после ровно шелковые стали.
Еще немного помолчав, Иван Федорович подытожил:
– Вот так и приговорил – без гнева и с легкой улыбкой на устах.
Немного поворочавшись, нестарый еще мужчина с притворным кряхтением пристроил ногу на маленькую скамеечку.
– На пятый день большой обоз с лазаретом и лекарями пришел, вслед за ним еще два. И гонец от великого государя с повелением воеводе и окольничему Адашеву выкликнуть среди войска охочих людей, соединиться в условленном месте с тремя тысячами казаков на лодиях и прогуляться по крымским местам. Когда я отбыл из лагеря в обратный путь до Москвы, под руку Адашева встало пять тысяч молодых помещиков, да присоединился союзником наследник князя-валии Домануко-мурза с двумя тысячами черкесов и адыгов.
– Да, дела… Кстати, батюшка, сказывают, государь Малой Кабарды в битве был сильно изранен?
– Слышал звон, да не знаешь где он!.. Десницу ему чуть посекло, да когда коня под ним убило, о землю сильно грянулся, от остального тульская кираса и шелом добрый уберегли.
Вздохнув, молодой княжич не удержался и заразительно зевнул.
– Э, да ты квелый совсем! Иди-ка спать, завтра нашу беседу продолжим. Ступай, сыно, ступай…
Оставшись в одиночестве, глава княжеского рода Мстиславских аккуратно встал и подтянул к себе резной посох. Постоял так в глубокой задумчивости, вздохнул и тихо-тихо пробормотал:
– Что за напасть такая с великими княгинями: то византийку Софью Палеолог сосватают, то литвинку Елену Глинскую выберут, а потом и вовсе незнатную боярышню Захарьеву-Юрьеву!.. Черкешенку эту дикую, Марью Темрюковну… М-да. Нет бы по сторонам оглядеться, да в хороших старинных родах супружницу себе поискать. Взять хоть бы и мою Настьку, чем девка плоха?..

Когда обычный смерд-крестьянин просыпается еще до утренней зари в своей избе-полуземлянке, это, как правило, мало кого интересует. Разве что его жену, которой приходится вставать еще раньше, чтобы успеть обиходить мужа и детей…
– Государь?
Совсем другое дело, если свою постель собирается покинуть родовитый магнат или боярин, тут уж слугам приходится немного побегать. Согреть господские одеяния на специальных крюках у печки; набить рдеющими угольками парочку медных жаровен, чтобы хозяин не морозил тело свое белое, покуда его будут облачать; приуготовить сбитень и (на всякий случай!) чего-нибудь перекусить на скорую руку. Блюд пять, не больше – только-только червячка заморить.
– Кхе-кха?..
Однако все эти хлопоты смотрелись незначительной суетой в сравнении с трудами слуг, причастных к такому событию, как переход от сна к бодрствованию Великого князя Литовского и государя-наследника Московского Димитрия Иоанновича!.. Заранее нагреть несколько бочек воды и подготовить большую дубовую лохань – правитель может пожелать совершить утреннее омовение. Наготовить кушаний и яств на дюжину едоков – великий князь иногда баловал своих ближников совместной утренней трапезой. Доставить из Полотняной казны три набора великокняжеских облачений – хозяин Большого дворца частенько одевался, что называется, под настроение. Кстати, тем самым сильно облегчая жизнь всем придворным и любым просителям-челобитчикам: если он появлялся на заутренней молитве в кафтане, жупане или бекеше неярких благородно-темных или светлых цветов, то сразу становилось понятно – ныне повелитель пребывает в привычном всем ровно-хорошем состоянии духа. Если одеяния были более ярких и сочных оттенков, то сведущие в таких тонкостях родовитые литвины уже говорили об умеренно-дурном настроении великого князя. Каковое, впрочем, любой умный вельможа вполне мог если и не избежать, то без каких-либо последствий благополучно пережить.
– Гхм?..
Если же длинноволосый властитель облачался в полностью черный или (не дай бог!) белый наряд… Казнить он, положим, никого не казнил, да и опалу не накладывал, но находиться близ него становилось откровенно трудновато.
– Ой!..
Присевшая на ложе в Опочивальне верховая челядинка Леонила открыла свой хорошенький ротик для очередного призыва вставать, как вдруг обнаружила, что уже не сидит, а лежит. Да и говорить что-то стало крайне затруднительно, по причине крайней занятости губ и языка в продолжительно-сладком поцелуе.
– Мм?..
Почувствовав мужскую руку на своем бедре (причем оная рука была уже под юбкой), рыжеволосая девушка чуть-чуть извернулась и глянула на входную дверь. К счастью, закрытую. После чего расслабилась и послужила великому князю со всем своим пылом и немалой страстностью: поначалу лежа на спине, а затем оседлав его бедра и в который уже раз успешно доказав повелителю, что она прекрасная… гм, наездница.
– Государь мой. Ох!
Отдышавшись после любовных утех и немного понежившись на великокняжеском ложе, рыжеволоска сноровисто вернулась в свое платье. Поправила прическу, стараясь согнать с безупречно-белой кожи шеи и лица предательский румянец, и с мягким придыханием вопросила:
– Государь мой. Приуготовить ли все для твоего омовения?
Дмитрий, пребывающий в самом благодушном настроении, лениво шевельнулся на измятой и скомканной их общими стараниями простыне.
– Малую лохань и пару ведер теплой воды.
Легко поклонившись, верховая челядинка тут же выскользнула за дверь.
«Завалиться потом на ложе с книгой или уже встать и поесть? Нелегкий выбор. Эх, тяжела ты, доля государская!.. Хе-хе, молока, что ли, за вредность попить? С медом? Или вообще устроить себе небольшой внеплановый выходной?»
Ближняя челядь, притащившая в Опочивальню все необходимое для ежеутренних гигиенических процедур (каковые сами по себе служили для шляхты неиссякаемым поводом для сплетен и осторожных шуток), исчезла так же тихо и незаметно, как и появилась. Недолгий плеск воды, звяканье фарфоровой крышки на баночке с зубным порошком (очередная великокняжеская придурь, ага), ловкие руки Леонилы, бережно вытирающие капельки влаги на мускулистом теле своего господина…
«Так, сегодня у нас пятница? В субботу у меня с обеда и до позднего вечера плановые танцульки у Радзивиллов. Воскресенье начнется в четыре часа утра со службы в храме, с последующим исцелением заранее отобранных паломников и кольценосцев. Гм, как это еще никто не догадался подделывать столь эксклюзивный продукт?»
Стоило завершиться гигиеническим процедурам, как в Опочивальню на утреннюю молитву припожаловал духовник Мелетий. Впрочем, он своего подопечного надолго не задержал.
– Государь мой.
«А может, мне прямо с субботнего вечера завалиться в храм на тренировку и медитацию?»
– В какие одеяния ты повелишь себя облачить?
«Хорошава прямо душу вкладывает в каждое свое действо. Ну как же, достигла вершины карьеры… Нет, определенно – у меня сегодня выходной!»
– Черные.
И без того неприметная ближняя челядь разом стала похожа на живых големов, а за стенами Опочивальни пошел из уст в уста тихий шепоток: «Сегодня гневен!»
– Государь мой, повелишь ли ты подать утреннюю трапезу?
Единственной, на кого не подействовал траурный цвет великокняжеских одежд, была личная служанка правителя Леонила, – просто-таки порхающая вокруг своего господина. Обиходить гриву серебряных волос, поправить украшенный черными турмалинами и агатами пояс, снять пробу со всех яств на небольшом столике… Последнее она проделала под неприязненным взглядом юного подстолия княжича Вишневецкого, усматривающего в действиях пусть и верховой, но все же челядинки наглое покушение на свои законные привилегии. Ведь это его, и только его право – беречь жизнь великого князя от происков возможных отравителей!..
– Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослави нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благославлен во веки веков. Аминь.
Сотворив привычно-обязательное сканирование яств на предмет разных неполезных добавок, Дмитрий страдальчески поморщился. Про себя, разумеется, так-то на его лице отразился лишь умеренный интерес к содержимому полудюжины блюд и мисок.
«Утренняя выпечка нынче пресновата… А нет, пирожки с вишней все же неплохи. Зато с остальным все как обычно: крохотная капелька кантареллы во фруктовом отваре и щепотка сулемы в омлете. И после этого придворные еще удивляются, что у меня плохой аппетит!»
Сытно, хотя и несколько однообразно позавтракав (уж очень специфичным было его меню в последнее время), Великий князь Литовский слегка «подобрел» – что, разумеется, не осталось незамеченным стольниками. А через них и остальным придворным людом.
– Долгих лет тебе, государь.
Надо сказать, что занимаемая должность давала князю Острожскому немало привилегий и возможностей, и в обычные дни (коих было подавляющее большинство) он был весьма доволен своим положением. Но временами, очень редко, пан Константин все же жалел о своем выборе – вот как сейчас, незаметно ежась от тяжелого взгляда молодого правителя.
– И тебе того же, князь.
Глухо кашлянув, родовитый литвин вытянул из широкого рукава небольшую грамотку, развернул ее и для вида вчитался:
– Купцы Риги, Полоцка и Смоленска нижайше просят снизойти до их нужд и оказать великую милость.
Сделав паузу и уловив поощрительный жест, мужчина продолжил:
– Желают по примеру московских негоциантов Суровского ряда соединиться в товарищество по торговле зерном. Будут просить устав для своего начинания, а также защиты и привилегий.
«Хм, первые ростки литовской буржуазии?.. Занятно».
– Следующий вторник.
Слегка поклонившись в знак того, что организует аудиенцию в самом лучшем виде, секретарь продолжил:
– Надежные люди донесли, что в Вильну направляются выборные от казачьей старши́ны Запорожья.
Вообще, Константину Острожскому как маршалку земли волынской, старосте владимирскому и воеводе киевскому много чего доносили. Но в Кабинете его «вести от надежных людей» означали прежде всего «я трижды все перепроверил и лично ручаюсь за их достоверность»!..
– Зачем?
Кашлянув и вернув грамотку в рукав, мужчина решил, что в данном случае обычных коротких пояснений будет явно недостаточно:
– Еще король Сигизмунд Старый вел переговоры с казачеством Низа Поднепровья о том, чтобы нанять часть из них для охраны южного порубежья, записав в особый реестр как служилых людей…
Пропустив мимо ушей замаскированную лесть и небольшие отступления от основной темы, Дмитрий получил следующее: если часть (сравнительно небольшая) рядового казачества желала служить правителю Литвы ради воинской славы и регулярного жалованья, то казачья старшина в первую очередь лелеяла надежду обрести права и статус служилого дворянства. А во вторую – чтобы оный статус вместе с землей наследовали и их дети, влившись таким образом в ряды младшей аристократии Великого княжества Литовского.
«Н-да, рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше. Что же, нет препятствий патриотам!»
– Это хорошие вести, и их определенно стоит обсудить с Пан-Радой. В среду.
Приложив правую руку к сердцу, обратным движением князь ловко вытянул слегка помявшуюся грамотку из рукава. Совсем немного развернул (так, чисто символически) и ровным голосом напомнил:
– Дарование Жалованной грамоты городам Могилев, Витебск и Полоцк, по прошению духовенства и жителей. Все бумаги подготовлены.
Глава рода Острожских был очень скромен и не стал упоминать о своей небольшой помощи челобитчикам в осуществлении их давнишней мечты. Во-первых, примерный христианин собратьям по вере и без того должен помогать! А во-вторых, подарки пану Константину от благодарных горожан и в самом деле были небольшими. Ну, почти. Разумеется, мир не без добрых людей, и восемнадцатилетнему властителю все подробно доложили – кто, что, в каком количестве… Причем несколько раз, ибо врагов или просто недоброжелателей у секретаря хватало с преизрядным запасом. Однако Дмитрий совсем не рассердился – он вообще был склонен прощать своим приближенным их маленькие недостатки. Разумеется, пока вред от них не перевешивал приносимую придворным пользу. Что поделаешь, если своекорыстие заложено в саму природу человека? Только и остается, что использовать это обстоятельство к своей пользе.
– Вторник, после купцов.
Собственно, дарование литовским городам Жалованных грамот было выгодно прежде всего самому государю-наследнику Московскому. Налоги с таких городов шли в великокняжескую казну, опять же, при любом конфликте со шляхтой и магнатерией горожане были его естественными союзниками… В общем, он был совсем не в обиде на своего излишне сребролюбивого подданного.
– Слушаюсь, государь.
Запихав многострадальную грамотку в рукав, секретарь почтительно поклонился и выскользнул за дверь. Чтобы всего через пару минут вернуться обратно с вестью о том, что митрополит киевский, галицкий и всея Руси просит аудиенции по неотложному делу.
«Та-ак, чувствую, накрывается мой выходной одним местом!»
– Пригласить.
Припомнив несколько сочных идиом и выражений (если бы он вдруг вздумал огласить их при архипастыре Ионе, то обычной епитимьей было бы не отделаться), венценосный покровитель всех православных христиан Литвы изобразил на лице умеренную радость.
– Доброго здравия тебе, владыко.
Проговорив все положенные слова приветствия и осторожно откинувшись на ужасно неудобную спинку «челобитного» стульца (сделанного явно с тем расчетом, чтобы просители надолго на нем не засиживались), седовласый иерарх прислонил к столу свой посох и привычно огладил наперсный крест.
– Государь мой. Избрание твое Вальным сеймом на трон Великого княжества было для меня великой радостью. Когда чело твое увенчала Гедиминова шапка, сердце мое пело осанну, ибо кончилось темное время гонений и утеснений наших…
Дмитрий уже привык, что архипастырь Иона приходит к нему с самыми разными просьбами – Римская курия действительно изрядно постаралась, ослабляя и «загоняя в стойло» Киевскую митрополию. Но сейчас, слушая непривычно-многословное вступление седовласого старца и попутно удивляясь бурлящему внутри него противоречивому клубку эмоций, он начал подозревать нехорошее. Например, что у него сейчас попросят «вернуть» митрополии монастырь, который ей никогда не принадлежал. Или срочно поддержать литовское православие тонной-другой серебра, оформленного в новенькие московские копийки.
– Узнал я, что епископ виленский собирается отстроить в стольном граде училище для отроков знатных родов. С твоего на то, государь, дозволения.
Пошевелив кустистыми бровями, церковник вопросительно замолчал.
– Все так, отче. Однако прежде устроения первого в Великом княжестве университета, Валериан обязался за счет своего епископата отстроить богадельню и приют для сирот-подкидышей.
Увы, но из всех объяснений предстоятель услышал лишь отдельные слова:
– Уже, значит, Валериан… А ведаешь ли ты, государь!..
Сжав наперсный крест так, что на морщинистой руке проступили синие венки, Иона постарался успокоиться.
– …что епископ, коего ты по имени величаешь, еще в прошлом году в Вильне дом купил и пятерых монахов-папистов в него заселил? А ныне собирается их в наставники университетские определить, о чем верные люди доподлинно мне доносили!!!
«Вообще-то он еще полтора десятка иезуитов себе на подмогу в Обществе Иисуса выписал, но тебе этого пока знать не следует. А то еще удар хватит и привет – выборы нового митрополита всея Юго-Западной Руси».
– Он же в своем университете отроков неразумных с пути верного сбивать будет, государь! Разум им туманить речами сладкими, в веру папскую склонять, непотребщине и бесовщине учить!..
Задохнувшись от переизбытка чувств, церковник закашлялся и трижды осенил себя крестным знамением, каковое хозяин Кабинета тут же и отзеркалил. Затем он ненадолго покинул своего пожилого собеседника, вернувшись с небольшим хрустальным кубком и таким же кувшинчиком простой воды. Налил, небрежно перекрестил и пододвинул к митрополиту.
– Отче.
Отпив глоток драгоценной влаги, старик моментально порозовел и ожил.
– В упреках своих помнишь ли ты, как звучала клятва, данная мной перед церемонией возвышения мечом?
В ответ на это митрополит вцепился в кубок еще сильнее и нахмурился.
– Помню, государь. Защищать и оберегать веру христианскую…
Вообще-то клятва много чего оговаривала, но общая ее идея была весьма четкой и прозрачной – великий князь должен был править в полном соответствии с Литовским статутом. Никаких гонений на католиков или служилых татар-мусульман, конфискаций костелов в пользу Киевской метрополии и тому подобных мероприятий с религиозной окраской. Даже изгнать евреев, по примеру многих просвещенных европейских монархов, и то было проблематично, ибо, «равно и милостиво относясь ко всем своим подданным, да буду я прибежищем справедливости».
– Так чего же ты от меня хочешь? Щедрое предложение епископа виленского, будучи воплощено, послужит лишь к вящей славе и пользе всей моей державы.
Нахохлившись старым вороном, предстоятель вдобавок отгородился от Дмитрия гладким хрусталем на тонкой витой ножке. Помолчал, затем пожевал губами и тихо спросил, не рассчитывая на внятный ответ:
– Как же тогда, государь?
Откинувшись на удобную спинку Малого трона, молодой Рюрикович с философскими нотками в голосе напомнил:
– Человек может предполагать сколько угодно, но располагает один лишь Господь. Пусть епископ виленский отстроит все что обещал, а там уже и посмотрим, чему и как будут учить в стенах моего университета.
Несколько успокоившись, пастырь душ человеческих осторожно, буквально парой намеков прощупал венценосного собеседника насчет устроения в Полоцке нового православного храма. Большого, красивого, высокого и желательно на месте кальвинистской кирхи, недавно заложенной Николаем Радзивиллом. Увы, но все слова остались демонстративно «не понятыми».
– Обсудим лучше иное, отче. Скажи, почему я до сих пор не услышал от тебя ни одной ПРАВИЛЬНОЙ просьбы?
– Э-э-э?.. Прости, государь, разум мой с годами все чаще меня подводит. О чем ты?
Оглядев митрополита киевского, галицкого и… вроде как всея Руси с ясно видимым неудовольствием, великий князь положил руки на подлокотники трона:
– Странно мне слушать о слабости твоего разума, отче.
Затянутые в черные перчатки пальцы крепко сжались на резных головах львов.
– Некогда вся Литва, от князей и бояр до самого последнего пахаря, была едина в православии, но стараниями Ягеллонов и Римской курии прежнее единство было расколото, и ныне лишь народ пребывает в вере отцов и дедов. Родовитые же… Впрочем, ты и сам все это прекрасно знаешь.
Повинуясь требовательному взгляду, иерарх смиренно кивнул, по-прежнему не понимая причин великокняжеского недовольства.
– Ведомо мне все это, государь.
– Тогда почему Киевская метрополия ничего не делает для исправления того неисчислимого вреда, что понесла наша земля от проклятых папистов? Этих еретиков, ради власти и золота извративших заветы Господа, сотворивших бесчисленное множество бед нашей родной земле!..
Побагровев от праведного гнева, властитель позволил себе немного возвысить голос и метнуть из глаз (образно говоря, конечно) пару молний, убедительно показывая, сколь велик захлестнувший его гнев.
«Не переборщить бы… А нет, скушал».
И точно: умный и многоопытный, но совсем не готовый к столь явной вспышке чувств иерарх поневоле растерялся, попросту не понимая. В чем его винят-то?..
– Да… Как же не делаем, государь?..
Неужели в небрежении долгом и недостаточном усердии?
– Епископ Валериан ВДРУГ озаботился воспитанием и обучением родовитых отроков – настолько, что предложил Трону возвести лучший в Европе университет. Самый высокий и просторный, большой и красивый, но, что самое главное, построенный лишь за счет добровольных пожертвований магнатов-католиков и денег епископства. Разумеется, я принял это предложение.
При этих словах Иона не удержался и покривил лицом.
– Что же должно поступить в таком случае тебе, владыко? НАВЕРНОЕ, тоже подумать об том, чтобы устроить в каждом, даже самом малом приходе по небольшой школе для юниц и отроков. Принимать ВСЕХ детей с шести-семи лет, учить началам письма и чтения, счетной цифири и Закону Божию. Все учебники – на родном языке, все обучение на нем же, никакой латынщины и иноземщины.
Поглядев на собеседника, великий князь остался доволен – кажется, его посыл начали понимать!..
– Ежели сделать так, то вера православная повсеместно укрепится и непременно расцветет. Со временем же, если Господь будет милостив, и шляхта вспомнит о своих духовных корнях.
«Ну давай уже, соображай, пенек старый!»
Несмотря на почтенный возраст старца, разум у него работал по-прежнему отлично. Так что всего через пару минут в Кабинете уже звучала пусть и короткая, но весьма прочувствованная челобитная – что называется, «плач на заданную тему».
– Вот и славно.
Ласково улыбнувшись архипастырю Литовскому, Дмитрий перешел к конкретным указаниям, и довольно скоро выяснилось, что у ближников государя Московского иногда бывают довольно-таки странные причуды. Например, княжич Скопин-Шуйский на досуге очень точно подсчитал все потребное для открытия и содержания церковно-приходских школ, причем по всей Литве. И не просто исчислил, но и оформил все результаты в виде довольно толстой книжицы! Боярич Морозов от нечего делать придумал и составил учебники и букварь на кириллице – правда, с заметным влиянием новой московской скорописи. Княжич Мстиславский, явно услышавший что-то о забавах дружков-приятелей, по их примеру расписал, как бы он устроил обучение в начальных школах, причем очень подробно и крайне доходчиво. Так, чтобы и до самого последнего дурня дошло! Но всех переплюнул удельный князь Старицкий, готовый пожертвовать на богоугодное дело столько, сколько потребуется. Прямо так и сказал – ему для Господа ну ничего не жалко!..
– Хорошее дело ты замыслил, государь.
Говоря так, Иона ни в чем не покривил душой, ибо чем дальше, тем больше нравилась ему великокняжеская придумка. Конечно, придется изрядно потрудиться. Да и завершения всего дела он наверняка не увидит – с его возрастом дай-то бог самое начало застать! Зато когда великий (по-настоящему державный!) замысел воплотится в жизнь, и все надежды, многолетние старания и хитроумные интриги папского престола пойдут прахом… Как жаль, что он не увидит морды кардиналов Римской курии в тот момент, когда они это осознают!..
– Не я, владыко. Ты, и только ты озаботился тем, чтобы развеять Тьму невежества и ложных ересей Светом истинной веры! Выносил драгоценный замысел в сердце и разуме своем, преодолел сомнения долгими молитвами и глубокими размышлениями, втайне ото всех исчеркал многие свитки пергамента…
Глаза старца затуманились, словно он и в самом деле вспоминал бессонные ночи, заполненные тяжелыми раздумьями. Или скрип очиненного пера, зажатого в непослушных от старости пальцах, и собственную досаду от нечаянного пятна чернил на столе. Разговоры полунамеками с собственными соратниками, разочарование от их равнодушия и непонимания и неожиданную помощь от государевых ближников. Последнее было очень кстати, потому что сам он даже и не знал, как подступиться к расчетам, а без них и толково составленной Росписи всего потребного просить что-то у великого князя…
– Кхм!
Вздрогнув, иерарх вернулся в реальность, досадуя на свою старческую рассеянность. Наверняка ведь уже что-то важное пропустил!
– Значит, ждать мне твоей челобитной об устроении приходских школ через две седмицы от сего дня?..
Облегченно вздохнув, архипастырь энергично кивнул и перекрестился:
– Да, государь!..
Посчитав, что сказанного и услышанного более чем достаточно, митрополит киевский и галицкий подобрал под себя ноги, готовясь встать, но тут же передумал, услышав, как властитель намекающе кашлянул.
– Раз уж у нас с тобой случился такой разговор и мы обрели взаимопонимание… Отец мой, Великий государь всея Руси, давно уже помышляет о строительстве Духовной академии, где юноши и мужи, что пожелали отринуть мирскую суету и посвятить себя служению Богу, могли бы получить должные знания и наставления от вероучителей. Скажи, владыко. Одобряешь ли ты эти помыслы?
Новость была неоднозначная. Нет, для простого священника – просто-таки отличная!.. А вот для главы Киевской митрополии – скорее, настораживающая. Никак первая попытка нагнуть их под Москву?
– Гм. Радостно, что великий государь Иоанн Васильевич в своих державных заботах не забывает и о нуждах православной церкви.
– Местом для устроения академии скорее всего будет избран город…
Иона аж дыхание затаил.
– Город Владимир, бывший стольный град Владимиро-Суздальского княжества – церквей и храмов там много, да и места удобного хватает.
Даже не успев облегченно выдохнуть, предстоятель уже приготовился осторожно возмутиться. Но не успел.
– Также отец мой желает открыть в Москве малое училище для священства как часть Духовной академии. А я, следуя примеру отеческому, отстрою такое же в Киеве.
Сделав маленькую паузу, синеглазый Рюрикович внимательно поглядел на митрополита.
– Только вот покамест непонятно нам с батюшкой, как и кем будет управляться академия и два училища. Где наставников взять, какие божественные книги печатать, нужно ли просить патриарха Константинопольского прислать твердого в вере иерарха в ректоры или своими силами обойтись. Ведь не может того быть, чтобы в Киевской и Московской митрополиях не нашлось никого, способного и достойного встать во главе единой на весь русский православный мир Духовной академии?
«Вроде хорошо я его загрузил? Да, определенно – столько новостей, поручений и намеков разом Иона за всю свою жизнь не получал. Ну что же… Начало подковерной грызне между церковными иерархами положено? Заодно потренируются перед будущими выборами патриарха всея Руси».
Стоило впавшему в глубокую задумчивость митрополиту покинуть Кабинет (одним своим видом разогнав из Приемной оставшихся в ней придворных), как правитель быстро прокрутил в памяти состоявшийся разговор еще раз. Поискал ошибки и откровенно слабые места, не нашел и довольно улыбнулся. Еще один его план, причем очень важный, запущен в действие!
– Эх-х, хорошо!..
Причем исполняться план будет в основном силами литовского православного священничества, а основные выгоды получит он и как Великий князь Литовский, и как государь Московский. К примеру, прежде чем устраивать церковно-приходские школы по всему Русскому царству, было очень желательно наработать хоть какой-то опыт, набить первые шишки и пережить неизбежные неудачи. Не было бы Литвы и архипастыря Ионы, пришлось бы ставить ограниченный эксперимент где-нибудь в Твери, параллельно уговаривая (или ломая через колено) своих, исконно-посконных и уже изрядно закостеневших в догмах церковных иерархов. А так… Как только Киевская митрополия достигнет хоть сколько-нибудь заметных результатов, их московские коллеги сами возбудятся насчет «догнать и перегнать». Если не раньше.
– Государь мой?
Покосившись на Хорошаву, готовую к любым услугам (хотя бы и прямо на столе), правитель немного посомневался. Вздохнул, вспоминая все предыдущие попытки служанки исполнить конкретно ЭТО его желание, и решил дать ей еще один шанс:
– Кофе.
Второй его выгодой был повсеместный и сравнительно безболезненный переход от старого письма и цифири, записываемой буквами, на новую «московскую» грамоту. Попробуй великий князь пропихнуть такое новаторство в будущем университете (или того хуже – в Духовной академии), вой бы поднялся до небес – как же, покушение на основы, отцами-дедами заповеданные! А в церковно-приходских школах наоборот, самое оно. Особенно, с точки зрения шляхты и магнатерии: детям крестьян-арендаторов и частнособственнических хлопов всякие мудрствования ни к чему – следовательно, им и алфавит покороче, и письмо с цифирью попроще. Чтобы полученных знаний как раз хватало на то, чтобы записи в кабальной или заемной грамотке кое-как прочитать, да свою подпись-закорючку внизу накарябать. И помнить, что: «Всяка душа властям предержащим да повинуется: несть бо власти аще не от Бога, сущие же власти от Бога учинены суть!»
«Гм. Интересно, с повышением общей грамотности насколько увеличится количество доносов на панов – арендодателей земли?»
Третьей великокняжеской выгодой было использование в школах учебников, написанных лично Дмитрием. Правильно составленный пример-объяснение в одном месте, интересная задачка в другом, красивая иллюстрация в третьем, небольшая вставочка-рассказик в четвертом… По отдельности все это вроде как мелочи несерьезные, но все вместе неизбежно формируют у отрока или юницы ПРАВИЛЬНЫЕ убеждения, а также способствуют осознанной любви к Родине и своему государю. Ну и легкому презрению вкупе с недоверием к чужеземцам любой национальности. Причем в учебниках тех ни единого слова лжи (боже упаси!) или перевирания фактов. Европейцы чистоту телесную блюдут без должного усердия, слова своего перед русскими не держат и обмануть норовят? Так оно и есть, с целой кучей наглядных примеров. В Римско-католической церкви посты и священнические чины за деньги покупают? И это правда. Людей другой веры в Великом княжестве не режут, детей и взрослых за бродяжничество не вешают? Опять-таки печатные буквицы и тут не лгут.
«Сменится три или четыре поколения юных учеников, и европейцев на Руси начнут считать немытыми варварами. Хорошо это или плохо? Время покажет…»
Четвертая выгода была, пожалуй, наиважнейшей из всех: церковно-приходские школы должны были стать ценнейшим инструментом формирования единого культурного и духовного пространства двух прежде соперничающих держав. Благо начинать предстояло не с пустого места: еще не позабыты литвинами и русскими их общие предки, не выветрились из памяти и славные деяния пращуров, все еще едина речь и весьма схожи обычаи… Вера? Да, многие родовитые Литвы переметнулись в католичество (а самые шустрые уже и в нем разочаровались), но все же далеко не все. Так что перспективы на «склеивание» двух наследниц Киевской Руси в одно мощное государство были весьма неплохие.
– Одна вера, один народ, один государь. Прекрасная формула – чеканная и весьма доступная для понимания… Разве что с первой частью будут трудности. М-да. Может, заменить на «один язык»?
Вздохнув, Дмитрий покинул свое рабочее место и проследовал в Опочивальню, но не на ложе, а за маленький столик у дальнего окна, на котором его внимания дожидались купленные в далекой Персии старинные труды арабских (и не только) мыслителей и летописцев. Завернутые в бархат рукописи приехали из Казвина в Москву вместе с Великим посольством, немного отлежались в доме торгового гостя Тимофея Викентьева, а затем с подходящей оказией отправились в Вильну.
– «Книга стран»? Прямо удивительно, до чего нетипично короткое название. Никак почтенному аль Хамадани приходилось сильно экономить чернила…
Отложив в сторону ветхий (зато полный!) список «Китаб-аль-Булдан» за авторством малоизвестного арабского географа, страстный коллекционер нежно огладил высокую стопку из восьми рукописей. Все они и вышли из-под каляма одного и того же автора (хотя по их разным внешнему виду и размеру это трудно было заподозрить), причем семь трактатов из восьми давно уже считались неимоверно редкими, а лет этак через двести их и вовсе запишут в безвозвратно утраченные. Восьмая же, составленная начальником почт северной Персии Ибн Хордадбехом для наследника трона династии Аббасидов, была особенно ценна, тем, что появилась на свет во времена молодости легендарного ныне Рюрика.
– Оригинал «Китаб ал-масалик ва-л-мамалик». Долго же я за тобой охотился, «Книга путей и стран»!
Однако сладостное пиршество чтения государь Московский начал не с нее, а с десяти рукописей в некогда дорогой обложке. Остатки позолоты на обрезах велени, зияющие пустотой погнутые и исцарапанные оправы драгоценных камней, застежки и уголки из полированной бронзы, местами замененные на дешевую медь… Впрочем, несмотря на свой довольно-таки невзрачный вид, полное собрание «Ал-А’лак ан-нафис» обошлось торговому гостю Тимофею Викентьеву в треть своего немалого веса серебром. И это после долгого и на диво упорного торга!
– «Книга драгоценных ожерелий». Или все же правильнее – «Дорогие ценности»?
Бережно раскрыв первый том древней энциклопедии, написанной шесть веков назад ученым и философом Абу-Али Ахмед ибн-Омаром, новый хозяин осторожно потянул носом воздух. Мало ли? Страницы некоторых трактатов содержали не только выцветшие от времени чернила, но и яд. Как правило, уже выдохнувшийся и разложившийся, но пару раз были и вполне рабочие составы. Также периодически попадались труды, написанные на листах из отменно выделанной человеческой кожи и дающие при сканировании весьма и весьма специфический отклик трупной мертвечины. Брр!.. Хуже этого были только рукописи, напитанные эманациями боли и насильственной смерти или отмеченные тенью  морового поветрия… Впрочем, большинство древних научных трудов все же имело вполне приятный или просто нейтральный «привкус».
– Досталось вам, бедные.
Медленно просканировав десятикнижие на предмет неприятных довесков, Дмитрий ненадолго задумался – фолианты звучали знакомо и очень характерно. Так, будто рядом с ними когда-то разом умерли очень много людей.
– Гм, а отзвук-то достаточно старый – значит, османов можно исключить. Местные войны? Или это след с тех времен, когда Тамерлан взял и разрушил Исфахан? Вроде бы тогда из отрубленных голов воздвигли высокие башни…
Погладив мелкие царапины и зарубки на обложке верхней рукописи, он вытянул из стопки седьмой и восьмой тома с описанием народов Восточной Европы вообще и древней Гардарики в частности.
– Так, здесь у нас про волжских булгар. Хазары и аланы, буртасы…
Отыскав нужную страницу, великий князь довольно прищелкнул пальцами и перекинул на нее потертую ленту-закладку. Учитывая тот факт, что автор энциклопедии был современником сына, а потом и внука Рюрика и вроде бы не питал личной неприязни к славянам и русам, чтиво обещало быть очень интересным!
– Господин мой.
Отложив книгу, Дмитрий взял с малого блюда изящную фарфоровую чашечку с густым напитком, источающим просто-таки божественный аромат. Смочил губы и язык крохотным глоточком, чуть прикрыл глаза и довольно кивнул:
– Уже лучше.
Надо сказать, что пока купец Тимофей Викентьев суетился и рыскал по персидским книготорговцам и алхимикам, выискивая для своего государя старые рукописи и кое-какие редкие травы, другие члены Великого посольства тоже не скучали. Например, государев стряпчий Егорий Колычев умудрился не только соблазнить на переезд аж три семьи потомственных ковроделов, но и завести полезные знакомства с дюжиной глав знатных персидских родов. А в последний день перед отъездом и вовсе прикупил на рынке чернокожего раба. Пожилого, полуслепого, с больными ногами, зато имеющего большой опыт по части массажа и приготовления кофе. Собственно, его и купили как раз в качестве наставника по первой части… Но вторая (временно, разумеется) оказалась важнее. Так что потомственный раб Кафур на закате жизни нежданно-негаданно попрощался с Персией и большей частью своих хворей, обретя взамен новый дом, почетный статус наставника и первую в своей жизни ученицу из свободнорожденных.
– Господин мой, приближается время полуденной трапезы…
– Брысь!
Легонько шлепнув по упругой девичьей заднице, Дмитрий устроил три дела разом (он вообще любил, когда одно действо или интрига приносили сразу несколько результатов). Во-первых, показал наложнице свое хорошее к ней отношение, заодно намекнув, что весьма доволен тем усердием, с коим она перенимает рецепты и способы приготовления ароматного напитка. Во-вторых, дал понять, что обедать он будет в одиночестве и оставляет выбор конкретных блюд на ее усмотрение. Ну и третье. Узнав, что правитель вообще не планирует покидать свои покои, придворные получат дополнительные доказательства его «дурного настроения» и хоть какое-то время не будут лезть.
– Мм! И в самом деле, неплохо.
Успешно (хотя и не очень быстро) продираясь сквозь вязь слегка выцветшей арабицы и время от времени делая заметки и выписки, любитель древних рукописей и сам не заметил, как быстро пролетел его «выходной» день. Проскочили мимо сознания (но не желудка) вкусный обед и еще одна чашка кофе, приправленного сахаром и сливками. Не помешал наслаждаться древней рукописью и колокольный звон за оконным стеклом, призывающей к вечерней молитве. И только вспышка ярко-отрицательных эмоций, донесшихся из Приемной, заставила правителя недовольно поморщиться.
«Опять пан Константин кого-то из просителей заворачивает! Что за люди: ну ведь сказано же, что я видеть никого не желаю. И вообще, изволю быть сильно не в духе!.. Выйти, что ли, да настырного просителя гневом своим ушибить? А то и кратковременной опалой порадовать для пущей доходчивости».
Однако идти никуда не пришлось, ибо его личный секретарь Острожский успел первым. Тихо поскребся в створку двери, дождался отклика-разрешения и буквально просочился сквозь слегка приоткрытую створку двери. Впрочем, как вошел, так и замер на пороге Опочивальни, попросту не смея двигаться дальше.
– Государь. Епископ виленский Валериан Протасевич нижайше просит его принять по срочному делу. Утверждает, что ты сам повелел ему действовать не мешкая.
Дмитрий сильно сомневался, что иерарх католической церкви упражнялся перед православным литвином в просьбах, да еще и нижайших. Скорее уж два идеологических и политических врага по своему обыкновению вдоволь пошипели друг на друга, обменялись завуалированными оскорблениями, посоревновались в остроумии и… мирно разошлись. Потому что секретарь был попросту обязан доложить о просителе, которому высочайше даровано право просить аудиенции в любое время дня и ночи. А римский каноник не желал окончательно портить и без того плохие отношения с влиятельнейшим и весьма родовитым вельможей. Во всяком случае, не тогда, когда клирик ценой немалых усилий наладил действительно хорошие отношения с новым великим князем и был всего в паре шагов от того, чтобы завоевать доверие, а вместе с ним и определенное влияние на молодого правителя.
«Знаю я его срочные дела. Поди, если бы не моя долгая беседа с митрополитом Ионой и его одухотворенное лицо на выходе из Кабинета, спокойно бы до завтрашнего дня дотерпел. А так тревога одолела – вдруг старый конкурент меня на что-то плохое соблазнить умудрился…»
– Проси в Кабинет.
С досадой закрыв обложку десятого тома «Книги драгоценных ожерелий», властитель подозвал к себе рыжеволосую Хорошаву. Что-то очень тихо ей повелел, дождался понимающего поклона и только после этого нацепил на лицо подходящую к моменту маску, то бишь умеренную приязнь, осложненную легким недовольством. Не епископом, конечно, а так, вообще.
– Ваше величество!
Ответив на довольно-таки изящный поклон Протасевича милостивым наклонением головы, хозяин дворца уселся на свое рабочее место. После чего небрежным жестом монаршей длани дозволил позднему гостю не только приблизиться, но и присесть на неудобный стулец.
– Валериан, я надеюсь, что ты оторвал меня от размышлений о благе государства по действительно важному делу?
– Разумеется, ваше величество!..
Выудив из широких рукавов своей шелковой сутаны два листка дорогой беленой бумаги, епископ положил их перед собой на стол.
– В правом списке я взял на себя труд отметить тех магистров и докторов наук, кто уже согласился занять места преподавателей в будущем Виленском университете. А в левом изложил свои скромные предложения касательно тех, кто бы мог заменить отказавшихся.
Пока хозяин Большого дворца читал довольно толково составленный документ, представитель Римской курии внимательно изучал выражение лица восемнадцатилетнего Великого князя Литовского, не забывая обшарить внимательным взглядом и сам Кабинет.
– Насколько этот твой Петр Скарга хорош в риторике? И не слишком ли он молод для звания профессора?
Неясно, что именно увидел Протасевич на привычно-бесстрастном лице своего государя, какие верные  признаки ему удалось выискать и подметить, но тревога и все опасения разом пошли на спад:
– Весьма образованный и достойный шляхтич, ваше величество. С самых юных лет проявил стремление к знаниям, учился в Краковском университете, затем Вене и Риме и весьма преуспел во многих науках. Имеет кое-какой опыт по части обустройства богаделен и оказания благотворительности…
Отвечая, каноник явно держал в уме некоторые не совсем обычные способности своего государя. Посему – правда, только правда, и ничего кроме правды! Епископа ведь не спрашивали, где именно родился шляхтич Повенский, когда вступил в Орден иезуитов, и по каким таким причинам он сменил фамилию на другую? Да и упоминать, что свое красноречие Скарга развил и отточил во время проповедей и теологических споров с протестантами, тоже было совсем не обязательно.
«М-да, каждой твари по паре. С первой по четвертую позицию более-менее известные ученые, с пятой по одиннадцатую ученые-иезуиты, и вплоть до двадцатой – всякие шарлатаны вперемешку с незнакомыми мне личностями. Это ж сколько мне мозгов промывать придется!.. О, фактический создатель григорианского календаря. Такие люди нам нужны!»
– Математик и астроном Христофор Клавий? Гм, кажется, я что-то слышал о нем. Что-то хорошее. Определенно, он украсит собой кафедру математики в моем университете… Валериан?..
Правильно оценив капризно-жесткий изгиб губ властителя и его неподдельную заинтересованность, католический иерарх встал и поклонился:
– Приложу к тому все свои скромные силы, ваше величество!
Разжав пальцы, монарх немаленькой страны позволил списку упасть на середину стола.
– Прекрасно. Я желаю…
Что именно желает правитель, канонику дослушать не удалось, потому что их беседу прервал нежный женский голосок с явственно-томными нотками:
– Господин мой, твоя верная…
Верховая челядинка Леонила, одетая только в свои огненно-рыжие локоны и с хрустальным кубком вина в руках, моментально оценила всю несвоевременность своего появления в Кабинете. Более того, в те краткие мгновения времени, пока она собиралась с мыслями, на ее хорошеньком (хотя и немного глупеньком) личике легко читалось неподдельное смущение тем, что она невольно отвлекла своего господина от его несомненно важных дел.
– Ой!..
Опомнившись, рыжеволоска вместе с кубком моментально исчезла в Опочивальне – порадовав напоследок иерарха католической церкви видом длинных стройных ножек, красивой спины и упруго-белоснежных ягодиц.
– Кхм!
Обернувшись к венценосцу, Протасевич успешно сделал вид, что никаких фигуристых «размышлений о благе государства» он не видел.
– Так вот.
Надо сказать, что одно время глава виленского епископата нешуточно тревожился за будущее вверенной его попечению паствы (да и свое тоже), ведь слухи о государе-наследнике Московском ходили самые неоднозначные, выставляя того чуть ли не святым, настоящим фанатиком византийского канона и ярым ненавистником Римско-католической церкви. Однако при более близком знакомстве Димитрий Иоаннович оказался на удивление вменяемым и просвещенным правителем. Да, он был не без некоторых недостатков в виде высокой (даже чересчур) образованности, явного ума, неправильного вероисповедания и целительского дара. Зато с ним вполне можно было договориться по самым разным вопросам, что Валериан с успехом и делал.
– Я желаю, чтобы Виленский университет был самым лучшим во всей Европе – истинным светочем знаний, рассеивающим тьму невежеств и суеверий! Поэтому не сомневайся, все твои усилия будут щедро вознаграждены, и ни одна услуга Трону не будет забыта.
Одухотворенный и взбодренный по самое не могу, епископ по окончании аудиенции не вышел, а прямо-таки вылетел, едва не протаранив дворцового стражника.
«Ишь как торопится, сердешный, за плюшками. Теперь-то его наверняка и в Римской курии похвалят-наградят, и орденское начальство отметит – столько собратьев из Общества Иисуса наставниками родовитой молодежи пристроить!.. Гм. Надо бы не забыть переговорить с владыкой Ионой насчет преподавателей-священников в университет, но чуток попозжа́. Не буду до окончания строительства портить Валериану настроение, пускай старается».
Вернувшись за свой уютный столик в Опочивальне (разумеется, не забыв по дороге похвалить Хорошаву), Дмитрий быстро дочитал последний том «Книги драгоценных ожерелий». Затем поработал с наследиями других арабских ученых, закрыв последнюю рукопись уже в глубокой ночи. Покачавшись на ножках стула в рассеянной задумчивости, хозяин покоев дотянулся до угловатой громады стального хранилища. Едва слышно прощелкали наборные диски, маслянисто лязгнули запоры…
– Так, где у меня тут?..
Вытянув из сейфа на стол пухлую сафьяновую папку, потомок Рюрика аккуратно ее раскрыл, добравшись до стопки одинаково-ровных листков. В основном – собственноручных выписок из арабских исторических хроник и географических трактатов с указанием оригинальных источников и скопированных по его указанию страниц русских летописей. Отдельно – список манускриптов и генеалогических таблиц, раздобытых его прознатчиками на землях, некогда принадлежащих средневековому союзу славянских племен.
– Ага, вот. Адам Бременский и его труд «Деяния архиепископов Гамбургской церкви»… Гм, вроде бы я оставлял закладку?
Победители-крестоносцы, планомерным натиском сокрушив Союз ободритов и утвердив свою власть, не стали утруждать себя запоминанием названий на варварском языке. Поэтому река Лаба стала Эльбой, города Зверин и Бранибор – Шверином и Бранденбургом, а Велеград и вовсе превратился в Мекленбург. Да что там города и реки, если даже остров Руян переименовали в Рюген почти сразу после того, как даны захватили, ограбили и сожгли священную для балтийских язычников Аркону!.. Однако скромные монахи-географы и летописцы, трудолюбиво и с немалым прилежанием увековечивая славные деяния светских и церковных правителей, еще пару веков после завоевания использовали местные обозначения и названия и совсем не стеснялись при этом «передрать» какие-либо сведения из старых рукописей и географических трактатов. Причем иногда «передрать» воспринималось ими в буквальном смысле: выдрать пяток страниц из чужого манускрипта и вставить их в свою книгу – что может быть проще и естественнее? Также все (без каких-либо исключений!) хронисты врали и искажали сведения в угоду текущему историческому моменту. Дописывали свое и приписывали чужое, очерняли одних и превозносили других, но когда в наличии полсотни хроник разных авторов, описывающих одни и те же события, не так уж и сложно откопать среди словесной шелухи пару-тройку крупиц драгоценной истины.
– Ну что же, если верить собранным доказательствам, а лично мне им верить хочется…
Услышав за спиной легкий вздох и шорох, Дмитрий отвлекся от своего занятия, чтобы обернуться и посмотреть на разметавшуюся во сне Хорошаву.
«Прямо-таки украшение моего ложа!»
– М-да.
Вернувшись мыслями и взглядом к содержимому папки, правитель поворошил листы, добираясь до своих выкладок. А оные, надо сказать, неоспоримо свидетельствовали: его далекий предок Рюрик происхождение имел отнюдь не скандинавское, а очень даже славянское и был княжичем правящего рода Союза ободритов, но верховная власть, конечно, ему и не светила. Хотя бы по причине наличия целой кучи старших родственников, чьи права были более весомы и неоспоримы. В ходе своих исторических изысканий далекий потомок докопался также и до того, что князь-Сокол приплыл со своей дружиной и «чадами с домочадцами» отнюдь не к диким и разобщенным племенам, и до него в Гардарике имелись свои законные правители, выводящие свое происхождение аж с легендарного князя Словена.
«Старая династия пресеклась в шестнадцатом колене на Гостомысле Буривоевиче – из-за постоянных войн с чужаками и интриг племенной знати. Наделять кого-то из своих серьезной властью и возможностями никто не хотел, опасаясь чрезмерного усиления давних конкурентов-соперников… Да и Рюрика жизнь до призвания сильно не баловала: судя по некоторым признакам, тяжелая борьба с внешними врагами проходила на фоне постоянной грызни за власть среди родни. Так что все прекрасно сошлось: княжичу западных славян – опустевший трон на новой Родине, а ильменской знати – пришлый чужак, вынужденный прислушиваться к их мудрым «советам» и опираться на местные рода и ресурсы. Его сродство со старой династией по материнской линии было фактором несомненно важным, но если бы не сошлись все остальные условия…»
Вроде бы все эти выписки и книги – «дела давно минувших лет, преданья старины глубокой». Однако подборка документов именно в руках Дмитрия давала ему хорошее обоснование на то, чтобы претендовать на «исконную Отчину и Дедину», то есть земли, принадлежавшие когда-то его предкам и отнятые у них всего лишь по праву силы. Не купленные, не унаследованные, не полученные в результате династического брака, а взятые на меч и копье. А раз так, то потерянное не грех и вернуть. И абсолютно неважно, сколько там времени наглый захватчик попирал своей грязной стопой законное владение Московского правящего дома!.. Разумеется, радовать соседей территориальными претензиями можно было только после тщательной предварительной подготовки. А еще лучше, после небольшой (или большой, но обязательно победоносной) войны, чтобы возражать было попросту некому.
«История имеет свойство повторяться. Некогда был Крестовый поход против славян и натиск европейцев на Восток. Почему бы не быть Крестовому походу за возвращение исконных земель и русскому натиску на Запад?»
– Однако пора уже и на боковую…
Потерев виски, молодой мужчина с тяжелой гривой серебряных волос сложил все листки в сафьяновую папку, затем вернул ее в сейф. А напоследок привычно-ловким жестом перевернул небольшой листок перекидного календаря на рабочем столе.
«Три недели осталось потерпеть?.. Ну, это немного».
Погасив последнюю свечу на высоком шандале, Великий князь Литовский, Русский и Жмудский самолично скинул с себя все свои одеяния и скользнул под бочок к живой, красивой, приятно пахнущей и очень горячей (а иногда еще и темпераментной) «грелке».
«Скорей бы домой. Родных увидеть, а то все письма да письма…»

– В неустанной заботе об утолении духовных нужд народа моего. Во исполнение обета, данного Вседержителю сыном моим, государем-наследником Димитрием. А такоже к вящей славе и силе Святой Руси!
Великий государь, царь и Великий князь Иоанн Васильевич медленно встал, блистая золотом облачений. Подхватил из особой подставки посох, обильно изукрашенный рубинами и сапфирами и с двуглавым орлом наверху. Сделал шаг вперед, сойдя с трона и едва слышно стукнув булатным острием о каменные плитки пола. После чего негромко провозгласил:
– Повелеваю!
Думные бояре и дворяне, сидящие на лавках Грановитой палаты, являли собой пример сосредоточенного внимания и верноподданного почтения. Да и то сказать, с чего бы им тревожиться? О содержимом грядущего царского указа их известили заранее, с кем надо посоветовались, дали обсудить все в своем кругу…
– Устроить в Москве Большую государеву либерею, в коей собрать печатные и рукописные списки со всех книг державы нашей. Вход в сию либерею сделать свободным – с тем, чтобы каждый желающий мог припасть к источникам мудрости и знаний… За небольшую плату, кою собирать на приобретение новых книг.
Выждав небольшую паузу, боярин Бельский провозгласил завершающую формулу принятия указа:
– Великий государь решил, и Дума боярская на том приговорила!
Загудевшие гулкими шепотками родовитые совсем было настроились на обсуждение следующего вопроса, как в Грановитую палату буквально ворвался гонец. В наступившей тишине он, опустив плечи и голову, дошел до ковровой дорожки перед троном, на которую и упал коленями, протягивая перед собой запечатанный зеленым «воеводским» сургучом тул:
– Измена, великий государь!
Тишина стала такой, что казалось, ее можно было резать пластами, и в ней хруст безжалостно ломаемой печати прозвучал наподобие маленького грома.
– Иуда…
Смяв грамотку-донесение в кулаке, Иоанн Васильевич так грянул посохом о пол, что булатный наконечник проломил насквозь каменную плитку.
– Предал государя своего, как Искариот предал Господа нашего Иисуса Христа за тридцать сребреников!.. Продал душу свою за наслаждения мира сего, изменил православному христианству!!!
Швырнув грамотку себе под ноги, правитель Руси отыскал взглядом главу Сыскного приказа и прорычал:
– Делай что должно, Малюта!
Проводив гневного царя наипочтительнейшими поклонами, думцы моментально окружили Ивана Бельского, первым добравшегося до короткого послания главного порубежного воеводы Руси князя Михаила Воротынского:
– «Вор и крамольник Андрейка Курбский, нагло покрав часть казны, что на устроение Воронежа и иных порубежных городков полагалась… Во время объезда Дикого Поля с малым отрядцем своих боевых холопов и подручников…» – бежал?!! – «Посланные вдогон порубежники догнать не смогли, следы изменщика и его людишек…»
Дочитав последние строчки, Иван Бельский и сам не сдержал чувств:
– Ах ты, погань, к Девлет-Гирею подался!!!
Услышав такое, именитые вельможи на пару мгновений просто онемели: царев ближник, не раз и не два доказавший свою верность и удачу воинскую на службе великому государю и предал?
– Он же весь Пояс Пресвятой Богородицы как пять своих пальцев ведает! Все переправы через Оку, все места слабые…
– Как ловко верным прикидывался, а?
– Вот же ирод, жену с сыном на расправу и поругание бросил!
Тем временем правитель Северо-Восточной Руси шагал по переходам Теремного дворца, равнодушно отмечая, как все разбегаются с его пути. Вытягивается и каменеет живыми истуканами стража, скользят неслышными тенями ближние слуги – только бы не привлечь к себе внимание, только бы не попасть под полыхающий гневом взор грозного властителя!
– Все вон!!!
Стольники и ближники, сунувшиеся было вслед за ним в царские покои, словно стайка мелких рыбок, брызнули в разные стороны. Появилась и завела свой хоровод четверка особо доверенных верховых челядинов, избавляя царственного господина от тяжести регалий и одеяний Большого наряда…
– Пока сам не призову – никого ко мне не допускать.
Оставшись в одиночестве, мужчина длинно выдохнул, чуть подумал и пошел искать душевный покой перед ликами знакомых с детства семейных икон. Ибо несмотря на видимый всем гнев – на душе у него была всего лишь печаль и самую чуточку тоска. Сколько он знал князя Андрея? Почитай, полжизни. Приблизил к себе, впустил в самое сердце и даже самые потаенные помыслы доверил. Другом считал! Одним из тех, на кого уж точно можно было положиться во всем, в войне ли, в политике.
– Господи, укрепи веру мою…
Обретя искомый покой за привычной молитвой, великий государь сменил Крестовую на Кабинет, где первым же делом достал из стального хранилища тайную переписку русского князя и воеводы Курбского и тогда еще гетмана великого литовского Радзивилла Рыжего. Ныне, будучи канцлером Литвы, пан Николай всерьез рассчитывал устроить брак одной из своих дочерей с великим князем Димитрием Иоанновичем и окрыленный такой более чем реальной перспективой без тени сожалений раскрыл будущему зятю родовитого предателя.
– Ведь все ему дал, из стольников в главные воеводы возвысил!
Вот тогда, когда все вскрылось, и полыхал Иоанн Васильевич гневом – ослепляющим и обжигающим… Год назад. Ко дню же нынешнему все уже давно прогорело, и даже угольков не осталось. В конце концов, все что ни делается – к лучшему, не так ли? Так что и эта измена принесет не вред, но одну лишь пользу Русскому царству.
– Тьфу, Иудино семя!..
Сплюнув прямо на ковер, царь зашвырнул грамотки обратно в сейф, достав взамен последнее письмо от старшего сына. Внимательно его перечитал, затем извлек с одной из полок хранилища пухлый бумажный пакет, оказавшийся чем-то вроде большой карты, сложенной в несколько раз. Развернул, накрыв этой «простыней» всю немаленькую столешницу, осмотрел разноцветное переплетение линий и табличек, стрелочек и кружочков, складывающихся в довольно-таки сложную схему…
– Угум.
Подхватив красную чертилку с остро отточенным грифелем, Иоанн Васильевич парой движений вычеркнул несколько шляхетских родов из таблички «Отписать имения в казну и изгнать в Польшу». После чего тут же вписал их в другую рамочку, озаглавленную очень доходчиво и лаконично:
«Казнить».
Недобро улыбнувшись, сорокалетний Рюрикович нежно погладил бумажную гладь – единственное вещественное доказательство его с сыном тайных замыслов, направленных как против внешних, так и против внутренних врагов Руси. Если уж русские князья-бояре да литовская шляхта с магнатерией частенько позволяют себе своевольничать и даже прямо злоумышлять против своих правителей, почему бы и царской семье не ответить им ровно тем же?
– Власти хотели? Получите и не жалуйтесь!
И в самом деле, «по милосердию сердца своего, и желая мира и любви», великий государь поделился со своими слугами верными толикой власти и теперь в основном именно боярская Дума решала, кто из родовитых сядет наместником в тот или иной город. Решала и сама отвечала за результат. Чей-то выдвиженец проворовался или исполнял службу спустя рукава? Ну, казнить его никто, положим, не станет, но все растраты и потери, образовавшиеся из-за небрежения управительским долгом, заставят возместить. А уж подьячие и дознаватели так исчислят и подсчитают ущерб горожанам и государевой казне, что мало никому не покажется! Ни самому родовитому мздоимцу, ни его высокому покровителю в боярской Думе.
– Псы, лишь власти алкающие!
Надо сказать, что пока думцы своего правителя только радовали. Умело и с большой выдумкой подставляли друг друга, неустанно подсиживали, следили и доносили, составляли одни временные союзы и тут же перебегали в другие… Красота! Правда, были в Думе и другие. Те, для кого воля царская была важнее исконных вольностей и привилегий. Те, кто был верным престолу Московскому не на словах, а на деле! Голова Сыскного приказа Скуратов-Бельский, отец и сын Басмановы, князья Мстиславский и Хворостинин, посольский дьяк Щелкалов со своим братом Васькой, боярин и князь Скопин-Шуйский, большая часть окольничих и все без исключения думные дворяне.
– Ничего, с божией помощью мы всех крамольников да татей именитых… к ногтю!
Бережно свернув и поместив весточку от сына и склейку обратно на полку хранилища, Иоанн Васильевич потер лицо. А затем и вовсе откинулся на спинку давно уже ставшего любимым стула. Огладил аккуратную бородку, вздохнул и уперся взглядом в большой семейный портрет, остановившись на младшеньком.
– Ишь! Еще недавно совсем мальцом был, шепелявил смешно и глазенками забавно лупал, а каким разумником да искусником вырос!..
Обласкав взглядом сыновий подарок в виде перстня с большим рубином, на гранях которого затейливо мерцал и переливался свет, царственный отец довольно улыбнулся. А ведь нашептывали ему, что-де негоже позволять царевичу Федору день-деньской пропадать в царских мастерских да сводить недопустимо близкое знакомство с тамошними ювелирами и златокузнецами. Мол, сие есть отступление от старины и установленных порядков, позор и чуть ли не открытое поношение государского достоинства!
– А правы-то не они, а Митька оказался, когда сказал, что брат его меньшой идет путем Творца, и не скудоумным ревнителям древнего благочестия идти против воли Господа. Раз наделил Вседержитель кого даром творить красоту, то следует этот дар всемерно развивать…
Даже если это развитие временами требует очень редких или дорогостоящих «удобрений». К примеру, толченого в мелкую пыль адамаса, который каким-то хитроумным способом мастеровые Александровской слободы вбили в бронзовый круг, на коем, вращая его наподобие гончарного, младшенький и гранил (не полировал, как до того все повсеместно делали!) камни для своих поделок. Затраты, конечно, вышли немалые, но ведь и отдача велика! Эвон, пару седмиц назад Федька подарил сестре венчик-диадему красоты неописуемой, так Дунька по сию пору с ней расстаться не может, только в мыльне да на сон ее снимает. Перстень отцу поднес – князья-бояре за малым глаза не поломали, на такое диво глядючи!.. Ваньке кинжал сработал – тот лишь его на поясе и носит… Одно слово – творец!
– Любопытственно, что он Митьке в дар приуготовил?
Переведя взгляд на изображение дочки, любящий отец невольно вздохнул, до того она походила лицом на покойную любушку Анастасию. Красивая в мать, умная в отца и так же, как и братья, с особыми талантами.
– В возраст входит, пора замуж выдавать. А за кого? Кто достоин?
Бросив раздраженный взгляд на сгущающуюся по углам Кабинета темноту, великий государь порылся в одном из ящиков стола в поисках шкатулки со спичками.
Ф-фыр!..
Яркая вспышка пламени лишь ненадолго разогнала тени. Но засветила ярко-желтым огоньком одна толстая свеча, за ней вторая, третья… Едва успев зажечь крученый фитилек четвертой, царь ловко перехватил догорающую спичку и позволил пламени истлеть. Погладил кончиками пальцев витую свечку непривычно-белого цвета, выделанную не из дорогого воска, и не из чадного и липкого жира или сала и вполне себе приятную на ощупь и внешний вид.
– Как там она болтала? Стеринова?.. Нет, все же вроде бы – стеариновая.
Пока дочка тешилась придумыванием всяких там притираний и благовоний да диковинных сладостей, он еще мог закрывать на это глаза. Но когда она измыслила, как царским алхимикам выделывать из бараньего сала дешевые свечи… Женщина, и тем более девица, никак не может быть розмыслом и что-то там изобретать! Тем более царевна – тут уж духовенство и родовитые ревнители старины взвоют так, что хоть святых выноси!..
– Митьку дождусь, может, чего и присоветует. Однако же прибыток для казны выйдет изрядный.
Взяв с полки стеклянную баночку, внутри которой кто-то положил ярко-красную розу и залил ее чем-то вроде теплого льда, Иоанн Васильевич донес стекляшку до стола. Легкое касание горящей спички к едва выступающему над поверхностью фитильку, и невиданная доселе глицериновая декоративная свеча загорелась, радуя взор своей необычной красотой. А еще тем, что подобное диво доступно лишь царской семье. Ни у кого в мире подобного нету, а у него есть!..
– Замуж… Может, за одного из сыновей императора Максимилиана? Против турок союз заключили бы, да и в торговлишке леготы куда как больше… Вот только тяжеловато ей там будет, в чужой-то вере и обычаях. М-да. Надо бы посольство к кесарю австрийскому отправить, с намеками да посулами сладкими…
Еще насчет династического брака очень интересовались князь-валий Малой Кабарды и грузинский царь, но эти возможности властитель Московский даже не рассматривал. Отдать Темрюку, в тамошнюю-то дикость и бедность, его умницу-красавицу Евдокию?! Слишком жирно для горцев будет, да и пользы от того почти никакой. Ну а Грузия просто к Блистательной Порте близко. Даже, можно сказать, слишком близко. Османский султан Селим Второй и без того регулярно грозится войной царству Русскому – за то, что оно-де данников его крымских всячески обижает и утесняет, да за своими казаками-разбойниками толком не следит, отчего эти воры и грабители вовсе распоясались!..
– Ин ладно, время подумать есть. А вот Ваньку точно пора оженить!
Глянув на улыбающегося с картины средненького, отец горделиво кашлянул. Сильна его кровь, ох и сильна! Какого молодца он породил да вырастил, просто любо-дорого!.. Дядька его, в воинском искусстве наставляющий, прямо нахвалиться не может. Князья-воеводы тоже отзываются одобрительно, а в недавнем походе на помощь адыгам сынок так себя показал, что молва добрая и по всем полкам поместной конницы пошла. Да и победу над крымчаками с ним напрямую связывают – доносили отцу, какие слухи о поединке царевича Ивана и ханыча Адиль-Герая ходят. Прямо как про поединок Пересвета и Челубея перед битвой на поле Куликовом, не меньше!..
– Шестнадцать лет… Не отрок уже, мужчина! М-да, а время-то бежит…
Ностальгически вздохнув, Иоанн Васильевич ненадолго сомкнул веки, наслаждаясь сладким медом счастливых воспоминаний. Почти невесомое тельце сына на руках, его первые неуверенные шаги, довольный визг и смех во время их редких совместных увеселений и забав…
– Глядишь, и внуков потетешкать доведется!
Пожевав губами в сомнении, будущий дед хмыкнул:
– Вот только у нас с Настей первыми-то девки нарождались. Гм!..
Надо сказать, что царевич Иоанн Иоаннович радовал своего родителя не только удалью молодецкой на охотах, сноровкой в обращении с клинками и луком или явными задатками талантливого военачальника. Вслед за старшим братом юноша не на шутку увлекся написанием сочинений, а так как его основной страстью была война и все, что с ней связано… В личном царском хранилище из крепкого тульского уклада уже лежали целых три рукописи, наполненные довольно-таки нудным и непонятным для непосвященного взгляда текстом. Плюс прилагающиеся к сим трудам подробнейшие Росписи потребных сил, припасов и снаряжения; отдельные листы с довольно сложными вычислениями и формулами; десятки карт, буквально испещренных разноцветными стрелками и затейливыми значками. Все это по отдельности выглядело полной чушью и бесполезными умствованиями, а вот в совокупности превращалось в очень толковые и расписанные до последней мелочи планы войны с ближайшими соседями. Королевство Польское, ханство Крымское, опять-таки королевство Шведское – желающие мира на словах и русских земель, дани (и рабов!) на деле. А сейчас шестнадцатилетний царевич, в перерывах между обычными своими занятиями и развлечениями, письменно «мечтал» на тему русско-датского противостояния.
– Нет. Внуков, и точка! Только вот невместно среднему жениться поперед старшего.
Переведя взгляд на своего первенца, Иоанн Васильевич вздохнул: его гордость, надежда и опора во всем и в то же время скрытый укор и боль. Говорят, что иные дети походят не столько на отцов, сколько на дедов – в отношении Дмитрия эта примета оправдалась более чем полностью. Нет, облик у него был вполне родительский, вобравший самые лучшие черты, а вот хитроумный разум и тяжелый нрав государь-наследник перенял скорее от своего прадеда Иоанна Третьего, которого иные злоязыкие современники сравнивали с пауком в человечьем обличье. Вот уж кто умел и любил оборачивать все к своей пользе и выгоде, даже вечные раздоры меж боярскими кланами, страхи удельных князей перед Москвой и вражду меж осколками некогда могучей Золотой Орды. Еще – союзных татар и вчерашних своих противников для успешной войны и выгодного мира с Литвой. А потом первых, вторых и даже третьих – для того, чтобы раз и навсегда положить конец любым притязаниям степных ханов на получение дани с Руси. Его правнук… Старший правнук, разумеется! Он имел точно такие же повадки, норовя использовать в своих планах всех и вся, даже откровенных врагов и полных дураков-никчём. А если кого и приговаривал к смерти, то делал это не в гневе и не в порыве сиюминутных чувств – нет, с холодной головой и спокойным сердцем. И кстати, по примеру Ивана Великого совсем не стремился самолично возглавлять войска, предпочитая вместо этого спокойно править, дела же ратные доверяя талантливым воеводам. Чьи победы становились успехами прежде всего мудрого и милостивого государя, а вот любые поражения и неудачи принадлежали исключительно им самим.
– М-да.
Иоанн Васильевич вспомнил, с какой натугой, через какую кровь и пот он брал Казань и криво усмехнулся. То обозники Большого наряда осадные жерла под лед спустят, то коннице осенняя распутица помешает, или вовсе местничество среди князей-бояр начнется… Наверняка у Митрия все бы вышло по-иному: ровно, спокойно и без какого-либо надрыва. А вздумавшие своевольничать и тянуть время воеводы померли бы от «маеты животом» или оказались виноваты во всем, включая плохую погоду или, наоборот, слишком яркое солнышко. Собственно, и он сам, нынешний, повел бы войну за покорение Казанского царства совсем по-другому. Но это сейчас, разменяв четвертый десяток лет, набравшись опыта и знаний и имея крепкий тыл и верных воевод. В сравнении с собой же, но пятнадцатилетним – словно небо и земля!
– А Митька, пожалуй, и в свои тринадцать лет такую войну бы потянул.
Вздохнув еще раз, Великий государь всея Руси помрачнел, припомнив, какую цену заплатил первенец за свой светлый разум. Та самая боль и укор – не уберег он сына, не было у того ни детства, ни беззаботных увеселений. И дружков-приятелей по забавам отроческим тоже не было, лишь в кругу семьи Димитрий был живым и непосредственным лишь с ним, братьями и сестрой, охотно смеялся и шутил. Для остальных же… для них у государя-наследника было много разных масок, на любой вкус и обстоятельства, и не все они были безопасными для «зрителей».
– Гм. Устроить, что ли, царские смотрины невест?
Обдумав столь заманчивую идею со всех сторон, мужчина довольно заулыбался.
– Как раз архипастырь Филипп давеча намекал, что траур мой по Марье подзатянулся. Объявить смотрины для меня, девок красивых да разных побольше нагнать, а там, глядишь, с божией помощью и для Митьки с Ванькой супружницы найдутся!
Встав и покружив по Кабинету, нестарый еще Рюрикович довольно прищелкнул пальцами, хваля самого себя за столь хорошую идею. Задумался, машинально оглаживая бороду:
– Интересно, а что на сей счет говорят звезды?
Похмыкав в сомнениях, он все же вытянул с книжной полки толстенный том «Зиджи джадиди Гурагани» Улугбека – каталог звездного неба, переведенный с фарси на русский язык толмачами Посольского приказа и затем размноженный на Печатном дворе аж до полусотни штук. Добавил сверху «Эфемериды» Региомонтана, едва не уронив их себе на ногу. Бухнул все это на стол и, вооружившись парой чертилок и стопкой листов бумаги, предвкушающе потер ладони:
– Полюбопытствуем…

Эпилог

Мало кто знал, но иногда могучего Борея, грозного и всевластного владыку белых пустошей Арктиды, неутомимого и необоримого погонщика туч… и прочая, и прочая, и прочая! Так вот, временами его одолевала скука. Не так чтобы очень часто, все же дел у северного ветра более чем хватало, но иногда он все же позволял себе ненадолго отвлечься и навестить какой-нибудь людской город ради немудреных забав и развлечений. Если был день, то он от души потешался, щипая прохожих за нос и щеки или бросаясь горстями колючего снега. Если же была ночь, то он выл басовитым голосом в дымоходы и печные трубы, наслаждаясь страхом людишек. Еще ему нравилось тоненько посвистывать сквозь щели и неплотно прикрытые двери, притворяясь слабым и безобидным ветерком, вот только мало кто из двуногих муравьев попадался на эту хитрую уловку. Увы!..
– Доброе утречко, пан Николай.
По причине студеной зимы вообще и раннего времени в частности прохожих на узких улочках Вильно было откровенно мало, и посему Борей поневоле заинтересовался суетой во дворе Большого дворца. Легонько подул, нагоняя стужи, затем дохнул посильнее и удивленно замер: дворня от его дыхания лишь ежилась да куталась в шубы поплотнее, но прекращать свои занятия даже и не думала! Наглость, конечно, но наглость, возбудившая его любопытство…
– Доброе ли, пан Григорий?
Двое вельмож, коих весьма срочно (и без малейшего объяснения причин) призвал к себе государь Димитрий Иоаннович, одновременно покосились на сопровождающих их постельничих сторожей, чьи каменно-невозмутимые лица навевали на магнатов самые разные предположения. Впрочем, не особенно тревожные: к примеру, канцлер Радзивилл уж точно не ждал для себя ничего дурного и имел для этой своей уверенности сразу две причины. Молодые, красивые, во всем послушные родительской воле… Пожалуй, только самый ленивый шляхтич еще не успел почесать язык насчет того, кто именно из дочек Николая Рыжего примерит на себя венец великой княгини. Младшенькая Анна-Магдалена или старшая и более спокойная София-Агнешка?.. Одни только юные паненки (и их почтенные матери) были едины в своей ненависти к более удачливым соперницам, улыбаясь им в глаза и шипя за спиной всякие гадости…
– Стой.
Великий гетман литовский Григорий Ходкевич тоже не изводил себя пустыми догадками, но совсем по другой причине: он просто не видел за собой или своими родичами никакой вины. А раз так, то чего ему бояться?
– Забрать!
Перед самыми великокняжескими покоями магнатов остановил Михаил Салтыков, и вот тут-то самообладание и дало первую трещину, потому что с их поясов бесцеремонно сдернули короткие клинки и быстро огладили-обыскали на предмет укрытой в одеяниях стали. Но не успели они возмутиться столь наглым попранием их чести и достоинства, как вельмож просто-напросто впихнули в Кабинет, где их и встретил весьма неласковый взгляд восемнадцатилетнего монарха:
– Рад вас видеть.
Позабыв о всех своих обидах, ранние посетители уставились на ладони и запястья своего государя, ошеломленно разглядывая испятнавшие некогда чистую кожу уродливые красные пятна. Затем их внимание перекочевало на черные шелковые перчатки, почему-то частично разорванные (словно их быстро сдирали, не жалея сил) и лежащие смятой кучкой на малом блюде посередине стола. Через некоторое время взгляды, в которых уже начала светиться страшная догадка, вновь перешли на руки, пораженные странными ожогами.
– Господин мой, готово!!!
Буквально ворвавшаяся в Кабинет верховая челядинка Леонила вихрем подлетела к своему повелителю, упала перед ним на колени и принялась спешно и вместе с тем очень бережно покрывать уродливые пятна жирной мазью ярко-оранжевого цвета. Тем временем в дверь втолкнули новых посетителей…
– Как смеешь ты!..
– А ну прочь руки, х-хлоп!!!
В виде очень недовольного епископа виленского Протасевича и пышущего праведным гневом великокняжеского секретаря пана Константина Острожского.
– Государь, разве заслужили мы!.. Э?..
Пока новоприбывшие молча таращились на происходящее, проникаясь моментом, заплаканная служанка закончила наносить мазь. На мгновение прижалась к коленям великого князя, затем поставила плошку со снадобьем на край стола и беззвучно исчезла.
– Вижу, что пояснять ничего не нужно.
Пошевелив распухающими прямо на глазах красно-оранжевыми ладонями и аккуратно положив их на подлокотники Малого трона, его хозяин поглядел на кучку смятого шелка на блюде.
– Тот, кто пронес пропитанные отравой перчатки во дворец и подменил ими обычные, уже известен – это стражник третьего десятка пятой сотни постельничей стражи.
Родовитые вельможи и католический иерарх разом помрачнели: предателем оказался не русский дворянин, а литовский шляхтич. С-скотина этакая, лучше бы сдох сразу после рождения, чем бросать тень на все благородное сословие Литвы разом!!!
– Однако сей червь слишком ничтожен, чтобы решиться на подобное. Да и сам способ злоумышления… Изготовить столь редкий яд под силу лишь очень знающему и опытному алхимику, а таковых во все времена было мало.
Прорвавшийся гнев заставил Димитрия Иоанновича сжать ладони в кулаки, и это простое действо явно доставило ему немалую боль. Придворные и каноник сей минутной слабости, разумеется, дружно не заметили и в награду за это первыми услышали крайне важную новость. Даже две! Первая была в том, что с этого мгновения государевой волей образуется Сыскная комиссия по дознанию о злоумышлении против Трона и веры. Вторая была попроще – всего лишь о том, что все присутствующие как раз и входят в эту самую комиссию.
– Повелеваю! Сыск вести поелику возможно тайно, но со всей дотошностью и усердием. О покушении никому не говорить, дабы не будоражить умы и не сеять рознь в шляхте.
Окинув всех тяжелым взглядом, властитель искривил губы в недоброй усмешке:
– Я же, по возвращении в Вильно, оценю ваши старания… и верность.
Еще раз сжав ладони, великий князь непроизвольно дернулся от боли. Побледнел, длинно выдохнул и негромко рыкнул:
– Ступайте!
Быстро и вместе с тем почтительно покидая покои правителя, государственные мужи земли Литовской не могли не обратить внимания на попавшегося им навстречу постельничего Дубцова – вернее сказать, бывшего постельничего, судя по отсутствию оружного пояса, наливающемуся на его скуле шикарному синяку и общей помятости фигуры.
– А-а-а, злыдень! Пес неверный!..
Под внимательными взглядами трех вельмож и одного епископа свеженазначенный глава дворцовой стражи Михаил Салтыков самолично пихнул оплошавшего главного охранителя в приоткрывшуюся дверь. К сожалению, рукой, хотя хотелось (очень!) ногой и со всего размаха. Сопровождение опального боярина в виде двух десятников первой сотни, опасливо покосившись на новое начальство, молча проследовало в Кабинет. Толстая створка мягко закрылась…
– Что скажешь, Петр Лукич?
Не рискуя делать резких движений (кому как не ему знать, сколь печально они могут закончиться в его нынешнем положении), постельничий Дубцов медленно опустился на одно колено:
– Виновен, государь. В небрежении к долгу, в лености и глупости, в дурной службе, позволившей гнусным изменщикам утворить свое подлое дело.
Одобрительно хмыкнув, Великий князь Литовский жестом поднял боярина на ноги. Помолчал, о чем-то раздумывая, так долго, что северный ветер, внимательно подслушивающий за окнами покоев, даже начал подвывать от нетерпения.
– Отправляйся в свое московское имение. Сиди в нем тихо, ибо гневен я на тебя и ныне ты в опале.
Достав откуда-то из-под стола небольшую плоскую шкатулку, облицованную янтарем, правитель небрежно ее приоткрыл, давая тем самым увидеть все тот же янтарь внутренней облицовки и рубиновый браслет, камни которого блеснули кроваво-темным багрянцем. Вроде бы красиво и даже изящно, да только опытные стражи невольно поежились от незримого, но тем не менее вполне явного стылого ветерка смертельной опасности.
– Авдотье.
Сделав крохотную паузу, государь Московский продолжил инструктировать оживающего прямо на глазах ближника:
– Запоминай, кто и как к тебе станет относиться, подробно записывай. Если подойдут с какими-нибудь предложениями – не отказывай, обещайся поразмыслить. В разговорах выказывай тень обиды на меня, потому что это я повелел набирать в постельничие литвинов, ты же о нежелательности этого неоднократно упреждал. Месяца через два после рождения твоего первенца Авдотья умолит меня снять опалу и вернуть тебе прежнее место и чин. Все ли ты понял?
– Все, государь!..
Наблюдая, как шкатулка с браслетом исчезает за отворотом боярского кафтана, царственный даритель выказал легкое недовольство:
– Гм. Уж не радость ли я вижу на твоем челе?
Мгновенно осунувшись и вернув на лицо выражение печальной угрюмости и полной покорности судьбе, мужчина скромно потупился:
– Как можно, государь…
Поглядев на руки, напоминающие двуцветные флажки, молодой Рюрикович досадливо поморщился. Вытянул из левого рукава белый платок и принялся аккуратно оттирать с кожи смесь глицерина и морковного сока, жалея, что нельзя так же просто убрать с кожи уродливые язвы химических ожогов. Впрочем, не сахарный, не растает!.. До возка точно дотерпит, а пока можно просто унять ноющую боль.
– Филька.
Левый в ряду конвоир-десятник бесшумно шагнул вперед и слегка поклонился:
– Уже проговорился, государь. Пока только приятелю из седьмой сотни, но до отъезда еще с двумя знакомцами из шляхтичей языком зацеплюсь.
– Можно ли им доверять в этом деле?
– Да, государь, – всем болтать о покушении не будут, но кому надо обязательно донесут.
Учитывая, что «кому надо» служили в недавно набранных полках постельничей стражи и все свои надежды на лучшую жизнь связывали с великим князем Димитрией Иоанновичем – столь тревожная новость их должна была изрядно огорчить. А еще заставить преисполниться злобы на неведомых, но явно очень подлых заговорщиков. Пока неведомых…
– Минька?
Место первого десятника тут же занял второй:
– Шепнул сынку подскарбия Воловича, исполняя наш с ним уговор…
Вытащив из-за пазухи пухлый кошель с серебром, постельничий сторож с гордым видом добавил к нему небольшую калиту, весьма характерно звякнувшую золотыми монетками:
– …и князю Андрею Вишневецкому. Этот сам ко мне подошел… Ну я и продался ему на тех же условиях, что и Воловичам.
Сложив и убрав платок обратно в рукав, венценосный притворщик милостиво кивнул удачливому охранителю его бренного тела: мало того, что тот запустил еще одну версию слуха про его резко пошатнувшееся самочувствие, так еще и золотом (вдобавок к серебру!) разжился. Плюс, благодаря «предательству» десятника, появились дополнительные способы воздействия на старшую ветвь рода князей Вишневецких, тяготевшую к польской короне. Ну а раз так… Негодные ветви, бывает, и отсекают, чтобы не мешали дереву расти.
– Хвалю.
У многоопытного десятника от государевой милости и ласки невольно проступил легкий румянец. Опять же – если с Вишневецкими все сладится, то у него в кошеле не только талеры, но и цехины начнут звенеть! Конечно, половина благодарностей  исчезнет в жадных руках особого казначейского дьячка, но и оставшегося будет более чем достаточно – не только ему и детям, даже внукам-правнукам останется!..
– Держите его… Терпи, Петр Лукич.
Ничего не понявший боярин только и успел, что открыть рот для уточняющего вопроса, как в голове зашумело, отдалось горячей сыростью в носу и напоследок резануло болью в глазах. Да такой, словно в них плеснули кипятком!.. Мгновение-другое, и дюжие постельничие сторожа подхватили бывшего-будущего  командира под белы рученьки, вытаскивая на подгибающихся ногах за дверь, где набившиеся в Приемную придворные смогли без помех полюбоваться на текущие из его ноздрей струйки крови, опухшее и вроде как посиневшее лицо, и в особенности на глаза, красные от лопнувших сосудиков. Тяжек гнев правителя, ох тяжек!!! Поэтому совсем не удивительно, что родовитые зеваки почли за лучшее исчезнуть, в ожидании того славного… гм, вернее, печального мгновения, когда Великий князь Литовский отъедет из Вильно в Москву.
– Государь?..
Наивернейший и наипреданнейший слуга Михаил Салтыков нашел своего повелителя в Опочивальне, взирающим через окно на суету дворни. Огляделся в покоях, невольно цепляясь взглядом за прямоугольник примятого ворса на персидском ковре – там, где еще вчера стояло стальное хранилище с хитроумными замками…
– Возок подан, государь.
Не отвлекаясь от разглядывания санного обоза, в который погрузили все, что можно (включая большую часть великокняжеской казны и его библиотеку), и даже часть того, что вроде бы и нельзя (ну вот зачем брать с собой дрова?), Дмитрий едва заметно кивнул. Затем вздохнул, словно бы прощаясь до срока с Большим дворцом, и дозволил ближнику одеть на себя тяжелую шубу. Не то чтобы он сам не справился… но ведь тот обидится, что лишили такой нешуточной привилегии, начнет искать возможность вернуть себе государскую милость, и черт его знает, до чего он там додумается и что решит…
– Скажи, Мишка… у тебя не бывало такого ощущения, будто пообещал что-то важное, а потом забыл и не исполнил?
Новоиспеченный глава Постельничей стражи сразу озабоченно нахмурился:
– Никогда такого не было, государь! Мое слово твердо, то все знают, а если кто иное говорит, так я готов!..
Ухватив усыпанную агатами и бирюзой рукоять кинжала, боярич воинственно нахмурился.
«М-да, нашел, у кого спрашивать!»
Оборвав блюстителя родовой и личной чести коротким жестом, правитель разочарованно выдохнул:
– Не то, совсем не то. И тревога какая-то неясная давит…
Ближник понимающе кивнул-поклонился: как же не быть в тревоге, коли за малым насмерть не отравили? А окончательно Салтыков уверился в дурном настроении великого князя, когда его не пригласили в жарко протопленный великокняжеский возок. Причем и на второй (и все последующие) дни тоже: Дмитрий был занят тем, что пытался разобраться в природе своих неясных предчувствий соответственно, и внимания на мерзнувшего в седле постельничего не обращал, заставляя того все больше и больше нервничать и гадать, кто же это нашептал Димитрию Иоанновичу про него разных гадостей. Недовольно переглядывались постельничие сторожа, втихомолку обсуждая рычащего на них боярича; вздыхали челядины, терпеливо снося очередной разнос или придирки обозного старшины (которому тоже регулярно доставалось от лютующего государева подручника); мечтали о вкусном зерне и теплом стойле лошади… Один лишь Борей беззаботно развлекался, щедро высеивая метели и бураны на пути ничтожных людишек:
– Вью-уу!!! Закружу-завьюжу…
Он же, кружа высоко в небесах, первым заметил приближение трех заморенных долгой скачкой всадников к ертаульной сотне Постельничей стражи государя-наследника. Заинтересовавшись резкой остановкой санного обоза, растянувшегося едва ли не на версту, хозяин Арктиды спустился к укрытой снегом земле и прислушался к едва слышным шепоткам:
– Ой, не к добру такая спешка, ой не к добру! Видал, какое у гонца лицо смурное?
– Господи Иисусе, спаси нас от мора, глада и войны!.. Никак большой пожар в Москве приключился?
– Или что с великим государем… Не дай бог, конечно.
– Типун тебе на язык!
– А я что? Я ничего…
Еще сильнее выхолодив и так морозный воздух, ветер тихонечко проследовал за троицей всадников, вызвавших своим появлением столь большой (хотя и очень тихий) переполох.
– Здесь обождите.
Двое новоприбывших тут же встали, и только служивый в красной шапке продолжил идти к расписному возку, покрытому красивой изморозью снаружи и буквально пышущему ненавистным Борею жаром изнутри. Отпрянув чуть в сторону, он с недовольным посвистом наблюдал, как царский гонец с каменно-бесстрастным лицом вручает запечатанный тул молодому правителю с волосами странного серебристого цвета. Как тот нетерпеливо ломает печати и вчитывается в короткое послание и мертвенно бледнеет после первых же строчек…
– Пшел!..
Оттолкнув ногой в узорчатом сапоге павшего на колени вестника скорби и сбросив с плеч меховую накидку, Великий князь Литовский и государь-наследник Московский страшно рыкнул на оказавшегося ближе всех боярича Салтыкова:
– Вон с седла!!!
И едва подручник освободил седло своего ахалтекинца, одним смазанным от скорости движением занял его место. Вздыбил скакуна, разворачивая его в нужную сторону, прямо с места бросил в карьер и понесся прочь, провожаемый нарастающим переполохом среди постельничих сторожей. Дернувшись было вслед государю, растерянный и порядком встревоженный боярич вынужденно отпрыгнул в сторону, уступая место все набирающему силу потоку всадников в черненых доспехах. Запоздало заорал, срывая голос:
– За ним!!! Да шубу, шубу возьмите!..
И выругался еще раз. Во-первых, из-за того, что сотники, пролетая мимо, не удостоили нового тысячника и главу государевой Постельничей стражи даже и мимолетного взгляда. Во-вторых, из-за невозможности самому сразу присоединиться к погоне (вернее, возглавить ее) – в обозе едет не только богатая казна и сундуки с редкими восточными рукописями, но и стальное хранилище с личным архивом повелителя, и за любую пропажу с него так спросят, что и представлять такое не хочется!.. Можно было бы скинуть нежданную заботу на плечи командира первой сотни, по традиции и чести замещающего тысячника на время его отсутствия – вот только этот пес ускакал одним из первых!.. Ну ничего, ближе к вечеру, самый край – к утру, он нагонит Димитрия Иоанновича и покажет сотникам, как…
– Ч-черт!!!
Метнувшись за возок, он присел на одно колено, подбирая смятую в комок и уносимую ветром грамотку царского послания. Отряхнул, бережно свернул под внимательными взглядами дворни и оставшихся при обозе воинов и замешкался, не зная, куда проклятущую девать. Послание с печатью единорога абы кому не доверишь! Правда и у себя оставить тоже было нельзя, мигом заподозрят в желании тишком прочитать – так что после недолгих колебаний он решительно впихнул опасный пергамент гонцу.
– Головой отвечаешь!
Удостоверившись, что грамотка надежно упокоилась в соответствующем чехле, Михаил Салтыков дернул угрюмого хранителя за плечо:
– Что случилось?
Кашлянув и бросив несколько опасливых взглядов по сторонам, служивый нехотя шепнул что-то в подставленное ухо.
– Да ты что?!
Обидевшись на недоверие, гонец в ответ наложил на себя крестное знамение. С некоторым промедлением стянув шапку, отороченную куньим мехом, боярич медленно перекрестился.
– Беда-то какая… Ты не молчи, говори – что да как…
Из последующих шепотков северный ветер только и разобрал, что кого-то важного во время охоты сбросил оземь конь. Или тот просто упал, придавив и изломав всадника? Или просто копыто жеребца попало в припорошенную снегом ямку, отчего охотник вылетел из седла и приземлился на обледенелую корягу? Потеряв прежний свой интерес к земным развлечениям, Борей вспомнил про брошенные им без присмотра и малейшей заботы стада неторопливо-грузных снежных туч и табунки легких перистых облаков. Как там людишки говорят: делу время, потехе час?
– Вью-у-у!!! Закружу-завьюжу…

Февраль 2016